Справа резанула острая, обжигающая боль. Мир на мгновение погрузился во тьму, потом вспыхнул алым невыносимым светом. Что-то горячее и липкое залило половину моего лица.

Я отпрыгнул назад, пошатываясь, натыкаясь на обломки. Рука сама потянулась к лицу. На месте правого глаза была кровавая, пульсирующая боль и мокрое месиво. Я нащупал там обломок его шипа, вонзившийся мне в глазницу, с хрустом вырвал его и швырнул на пол. Боль была всепоглощающей, огненной, безумной. Но вместе с ней пришла и странная, холодная, абсолютная ясность. Ясность воина, загнанного в угол, раненного зверя, отца, защищающего свое будущее. Эта боль стала моим топливом.

— Глаз… — хрипло, с усилием прошипел я, выплевывая сгусток крови. — Ты только что задолжал мне глаз… А это очень дорогой… подарок… Я запомню.

Демон противно рассмеялся.

— Это только начало, Соломон! Начало твоего долгого падения!

Он снова пошел в атаку, еще более яростный, уверенный в своей победе. Но что-то изменилось. Боль… она не сломила меня. Она заставила сосредоточиться до предела. Обострила все остальные чувства до сверхъестественного уровня. Я видел его движения одним глазом четче, чем раньше двумя. Я слышал малейший скрип его чешуи. Я чувствовал колебания воздуха перед его ударами, улавливал малейшие изменения в его ауре.

Когда он занес свою огромную лапу для следующего сокрушительного удара, я сделал шаг навстречу. Вложил в свой клинок всю оставшуюся силу Солнца, всю мощь Скверны, всю свою ярость, всю свою боль, всю свою любовь к Валерии и нерожденной дочери, все свое отчаяние и всю свою надежду. В этот клинок я вложил свою вернувшуюся душу.

Мой меч вспыхнул так, что затмил мрак портала, свет битвы призраков и демонов, свет самого Аль-Ахмара. Он стал маленьким, рукотворным солнцем в моей руке. Он прошел сквозь его лапу, отсек ее по локоть с тихим шипением, и не остановившись, не встретив никакого сопротивления, вонзился ему в грудь. Точнехонько в то место, где, как я почувствовал, билось его демоническое сердце.

Повелитель замер. Его лунные глаза, полные торжества, расширились, наполнились невероятным ужасом и тотальным непониманием. Он посмотрел на культю своей руки, из которой хлестала черная субстанция, смешанная с искрами угасающей мощи. Потом его взгляд медленно опустился на рукоять моего меча, торчащую из его груди. Из раны уже лился не фонтан, а река — поток чистой, черной энергии, его сущности, его извращенной жизни.

— Н-не-воз-мож-но… — прохрипел он, и его голос потерял всю свою могущественность, став просто скрипом умирающего механизма. — Я… божество…

— Возможно, — просто сказал я, и моё слово прозвучало громче любого раската грома. И я выдернул клинок.

Я отрицал его право на существование.

Из раны хлынул неистовый поток чистой, черной энергии. Он закричал. Его тело начало неестественно разбухать, светиться изнутри адским багровым светом, трескаться. Кожа лопалась, обнажая бушующую энергию хаоса. Его корона из плоти зашипела и начала рассыпаться, глаза на ней лопались один за другим. Я сполна вернул долг…

Я не стал дожидаться, пока процесс завершится полностью. Я метнулся к порталу. Его спираль начала терять форму и биться в конвульсиях. Без своего повелителя он ничего не стоил.

Я встал перед ним и раскинул руки в стороны. Я открыл себя навстречу двум потокам: умирающей энергии Повелителя и нестабильной, вышедшей из-под контроля мощи портала. Это был безумный, самоубийственный риск. Моя плоть горела, разум помутнел от боли и лавины чужой, враждебной мощи. Во мне боролись свет и тьма, порядок и хаос, моя воля и инстинкты поглощаемых сущностей. Я видел лица демонов, слышал их проклятия, чувствовал их голод. Я видел воспоминания Повелителя — рождение в хаосе, войны с другими божествами, бесконечную жажду власти.

Но я держался. Я держался за образ Валерии. За свет моей дочери. За холодную сталь долга. Я был якорем в этом шторме. Я был алхимическим тиглем, переплавляющим ад в собственную силу.

Портал сжался и затрепетал, его гудящий звук стал выше, тоньше, болезненнее. И в какой-то момент он медленно схлопнулся.

Грохот схватки между призраками и Архидемонами мгновенно стих. Все они замерли, глядя на меня, на место, где секунду назад был портал. Архидемоны, лишившиеся источника силы и воли повелителя, начали медленно рассыпаться в прах, словно пепельные статуи. Призраки Аль-Ахмара стояли молча, их белые клинки медленно опускались.

А потом цитадель начала рушиться. По-настоящему. Стены затрещали, своды стали обрушиваться целыми глыбами пульсирующей плоти и кости. Без энергии портала и его повелителя, это чудовищное сооружение не могло больше существовать. Пол подо мной затрясся, пошел трещинами.

Аль-Ахмар подошел ко мне.

— Здесь мы закончили. — иронично подметил он. — Что дальше?

— Дуйте обратно к дирижаблю! Люди на нем должны остаться в живых, что бы не случилось…

Он кивнул, и его воинство растворились в воздухе, словно их и не было.

Я стоял на коленях и истекал кровью. Но я был жив. И я был невероятно силен. Сильнее, чем когда-либо прежде. Сила Повелителя и часть энергии портала теперь бушевала во мне усмиренным могуществом. Это была опасная мощь…

Я медленно поднялся, превозмогая боль. Магический купол над моей головой сдерживал удары падающих блоков. Нужно было выбираться. Я посмотрел на то место, где был трон. От Повелителя осталась лишь лужица темной слизи и оплавленный обсидиановый осколок.

Я сделал шаг, потом другой, направляясь к гигантской бреши в стене, которую я сам и создал своим солнечным копьем. Крепость рушилась, погребая под собой остатки демонической армии. Впереди был ясный день. И путь домой. Во всяком случае, я очень наделся на это…

«Война — это продолжение политики иными средствами, но в ней всегда есть место тому, что неподвластно ни политике, ни расчету — духу армии, гению полководца, слепой ярости случая»

Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц

В шатре стоял густой запах табака и кофе — привычные ароматы для какого-нибудь наргиле! Но никак не для военно-полевого лагеря…

Реджеп-эфенди с наслаждением потягивал из крошечной чашки тёмную наваристую гущу. Он сидел в глубоком кресле, завернувшись в толстую шерстяную шаль. Его лицо, освещенное дрожащим пламенем масляной лампы, сейчас напоминало лик усталого торговца, присевшего отдохнуть после свершения хитрой сделки. Морщины легли точно по линиям долгих размышлений и скрытых улыбок.

Чарльз Морроу занимался тем же, что и его визави — молчал и усиленно думал. Но если молчание Реджепа было подобно глубокой воде в тенистом пруду, то тишина англичанина напоминала тонкий слой льда на поверхности. Хрупкий, готовый треснуть в любой миг. Он курил трубку, и дым кольцами уплывал в полумрак шатра, где терялся среди теней от складок шелка.

За тяжелым полотном шатра тихо урчал лагерь. Десятки тысяч человек, две тысячи лошадей, сотни машин — всё это непрерывно гудело и раздражало. Иногда в этот гул вплетался окрик на турецком, лязг железа или отрывистая команда на гортанном наречии одного из горских племен.

— Осталось совсем немного, — сказал наконец Реджеп. Его голос был тихим, вкрадчивым, идеально вплетающимся в общий гул. Он поставил чашку на низкий столик из черного дерева. — Горцы устали. Их сопротивление становится… точечным и бессистемным. Через месяц, господин Морроу, вы сможете прислать сюда своих картографов, чтобы они рисовали наши новые границы. А ваши корабли будут заходить в Батуми, как в родной порт. Мы честные союзники.

Морроу вынул трубку изо рта. Он долго смотрел на тлеющий табак, словно пытался прочесть в его красном узоре что-то важное.

— Мои начальники, эфенди, — начал он раздраженно. — смотрят не на карты, а на отчеты. В отчетах за последнюю неделю — три тысячи убитых. Семьдесят два паровых голема обращены в металлолом. Некоторые могущественные артефакты, которые мы доставили с таким трудом и риском, даже не распакованы. Они лежат в ящиках под брезентом, пока ваши солдаты гибнут в ущельях. В Лондоне это называют не ведением войны, а расточительством. Или некомпетентностью.