Реджеп взял со стола янтарные четки. Гладкие, теплые бусины застучали, перекатываясь между его пальцами.

— Вы пытаетесь измерить эту войну в валюте, господин Морроу… — сказал он с легкой снисходительностью. — Это благородная ошибка. Я и сам грешил этим в молодости. Но Россия — это стихия. Такая же, как степной ветер или зимняя стужа. В неё можно стрелять, но её нельзя победить. Её можно только перетерпеть.

И вы, наверняка, спросите — почему? Тогда вспомните того чеченца, что вчера подорвал вашего голема ценой собственной жизни. Он сделал это потому, что та гора, на которой он стоял, принадлежала ему, потому что камень в его руке был частью той же скалы, где похоронен его дед и где родится его внук. И такую верность не купишь и не отменишь указом. Она просто есть, как есть восход.

Или тот сумасшедший русский поручик в ущелье. Помните? Вы думаете, его держал воинский устав? Его держала простая мысль, мол если он отступит, то какой-нибудь Пашка, Сашка или рыжий Ванька, что лежат здесь, погибли зазря. Их смерть станет просто строчкой в отчёте. А так — она будет иметь значение. Он стоял за мёртвых товарищей, за выцветшую фотографию в кармане, за ощущение, что есть вещи, которые нельзя предать, даже если очень хочется жить.

Вот с такой дикостью мы и воюем. Не с армией, а с простым, упрямым чувством: «Это моё. Здесь мои мёртвые. Здесь мой дом». Вы можете сжечь дом. Но чувство останется. И каждый новый камень на этом пепелище будет ложиться со словами: «А всё-таки моё».

Поэтому все ваши големы, вся ваша магия — это молот, который бьёт по воде. Вода расступится, но сомкнётся вновь. Наша задача — бить так долго и так упорно, чтобы у самой воды усталость появилась. Чтобы она подумала: «Может, и не стоит?» Это спор двух упрямств. А для этого нужно очень много средств.

Европа воюет логикой. А Россия — правдой. А это самый дешёвый и самый дорогой вид оружия на свете. И самый редкий.

Морроу вежливо кивнул, принимая совет. Но его глаза оставались плоскими и холодными, как два кусочка речного льда, вмерзшие в грязь.

— Философия, эфенди, не оплачивает счетов. Моя королева вложила в ваше предприятие значительную часть казны. И ожидает возврата инвестиций. Если через месяц перевалы не будут под контролем Порты, наши финансовые договоры… пересмотрят. Со всеми вытекающими последствиями. Англия не привыкла терять деньги. И не прощает тем, кто заставляет ее это делать.

Бусины в пальцах Реджепа замерли на миг. Потом движение возобновилось, но теперь оно было чуть быстрее.

— Угрозы — это язык отчаяния или глупости, дорогой Чарльз, — мягко сказал советник. — Я не думаю, что вы отчаянный человек. И уж точно не глупый. Давайте говорить как взрослые люди, которые понимают сложность игры. Молодой русский император… да, он проблема. Талантливая, неожиданная проблема. Но он один человек. И даже самый быстрый меч не может парировать десять ударов, нанесенных одновременно с разных сторон.

— Мой человек в Сибири, — чуть наклонившись вперед, произнес Морроу. — сообщает, что на прошлой неделе, пока его двойник координировал оборону на Турецкой линии, настоящий Николай находился в центре своей Империи. И лично запечатал демонический разрыв Икс-класса.

Реджеп задумчиво открыл ладонь. Янтарные четки легли на колени, поблескивая тусклым золотым светом.

— Этого… не может быть, — в его голосе не осталось ни бархатной убедительности, ни снисходительности. — Порталы Икс-класса — это не дыры в стене, господин Морроу. Это раны на теле реальности. Их можно прижигать. Сдерживать ценой тысяч жизней. Но зашить… Это все равно что заставить реку течь вспять. Или остановить восход солнца силой мысли.

— С тех пор как этот мальчик надел корону, — отчеканил Морроу. — реки текут куда ему угодно. А солнце встает, когда он этого пожелает. И это создает нам проблему, эфенди. Очень конкретную, очень дорогую проблему. Мы потратили годы, чтобы создать в Европе образ России как темной империи. А теперь этот юноша одним жестом превращается из источника угрозы в… спасителя. Представьте, если весть о Сибири разойдется по всему миру. Каждый мелкий правитель, чьи поля пожирают демонические туманы, каждый политик, чей электорат сходит с ума от шепота из разломов, будет смотреть не на Лондон и не на Париж. Они будут смотреть на восток. И думать: зачем платить нам за защиту, если есть тот, кто может заткнуть саму Пасть Бездны? Наша красивая, сложная игра, эфенди, рушится. И есть только один способ ее спасти. Закончить здесь быстро и бесповоротно. Пока миф не стал сильнее реальности.

Реджеп закрыл глаза. Он сидел совершенно неподвижно, только легкая дрожь в веках выдавала бурю, бушевавшую за этим спокойствием.

— Я понимаю. — выдохнул он. — Мы поторопимся и будем действовать более радикально…

Именно в этот момент за пологом палатки что-то взорвалось. Бабахнуло так, что шатер слегка накренился от ударной волны.

Чарльз Морроу резко вскочил: его кресло опрокинулось назад. На мгновение английское чопорное лицо исказила предательская растерянность. Потом сработали годы тренировок. Рука сама потянулась под плащ, и пальцы обхватили рукоять короткого жезла из черного дерева.

Реджеп двигался медленнее, но без единого лишнего движения. Он отставил в сторону чашку, положил четки на стол, поправил складки шали. Потом взял свою саблю в ножнах, висевшую на центральном столбе шатра. И только когда его пальцы сомкнулись на знакомой резной рукояти, он метнул быстрый взгляд на Морроу.

Они синхронно вышли наружу.

Поначалу картина не складывалась в единое целое. Мозг отказывался верить.

Над лагерем, в низком сером небе, завис дирижабль. Он был мал. Жалок. Его обшивка представляла собой лоскутное одеяло из заплат, грубых швов и ржавых пятен. Корпус покосился набок, будто корабль был пьян. И на этом убогом сооружении развевался черно-желтый флаг с двуглавым орлом. Четкий, яростный, невероятно яркий на фоне выцветшего неба.

Турецкая армия, закаленная в последних стычках, не растерялась. Дисциплина сработала быстрее мысли. С земли взметнулись первые залпы — точные, выверенные очереди из паровых пушек новых английских големов. Стальные крабы размером с амбар подняли свои орудийные конечности, и воздух наполнился воем раскручивающихся гироскопов и резкими хлопками выстрелов.

Маги в расшитых мундирах выстроились в линию. Их руки взметнулись в унисон, вычерчивая в промозглом воздухе сложные, огненные пиктограммы. Воздух зашипел и завибрировал, как от жара костров.

Но все это великолепие силы быстро разбилось о невидимый барьер.

В метре от потрепанной обшивки дирижабля существовала особая граница. За нее ничего не проходило. Снаряды сплющивались в воздухе, превращаясь в горячие металлические лепешки, которые падали вниз, глухо стукаясь о мерзлую землю. Лучи магии, способные прожечь броню, угасали, словно их дул легкий, равнодушный ветерок. Ни вспышек, ни гула отраженной энергии. Магический щит даже не колыхнулся…

А потом с правого борта корабля ответили: оттуда сошла тонкая бледно-голубая полоса света. Она коснулась позиции артиллерии, и новейшие стальные големы, один за другим, сложились, как консервные банки.

Затем по линии окопов пробежала странная рябь в воздухе. Солдаты, застигнутые ею врасплох, мгновенно замерли. Потом, один за другим, они начали ронять оружие, падать на колени и тыкаться лицами в холодную землю. Многие из них затихли навсегда. Позже, когда все кончилось, медики не нашли на них ни одной царапины. Они просто умерли… будто устали от жизни.

Несмотря на внешнюю хладнокровность, разум английского посла сейчас бился в истерике. Он наблюдал нарушение всех законов магии, тактики и простой логики. Его пальцы вцепились в подзорную трубу: он поднес ее к глазам, и мир сузился до дрожащего кружка стекла.

На командном мостике уродливого дирижабля, за грязным штурвалом, стоял молодой человек в простом светлом мундире без знаков различия. Что странно, он находился в гордом одиночестве. На корабле кроме него, не было ни души. Незнакомец просто смотрел вниз. А его аура…