Я закрыл глаза и нырнул внутрь себя — в ту бездну, где мой источник, некогда чистый, как солнечный свет, теперь бурлил, как гейзер в преддверии извержения. Золотой шар, опутанный чёрными, пульсирующими нитями Спящего и Повелителя. Они дрались, как два хищника в одной клетке, и их рычание отдавалось в моих костях.

Это уже случалось ранее. Каждый раз, когда в тот или иной мир проникал кто-то достаточно могущественный, чтобы всколыхнуть саму ткань реальности, мой дух реагировал болью.

Это значило, что по мою душу явились настоящие властелины ада. Те, кто стоял у истоков самой Тьмы.

— Только этого нам не хватало… — услышал я голос Николая.

Сжав волю в кулак, я ударил ею по источнику, словно оплеуху отвесил. Внутри что-то ухнуло, задрожало… Внутри запылала ярость, потом — боль, а затем — чужая покорность. Магия подчинилась. Собралась в единое ядро, сжалась в точку и замерла.

— Так что это всё-таки было? — шёпотом спросил Николай.

— Мой дух… — переведя дыхание, начал я. — Он очень остро реагирует на всё демоническое. Меня так тряхнуло, потому что в этот мир пришло что-то по-настоящему жуткое…

Я сел на диване, чувствуя, как мир медленно возвращается на свои места.

— Успеть бы теперь жениться… — с горькой иронией усмехнулся я.

— Хм… — поджал губы Николай. — Я думал, ты решил проблему с Иксом в Сибири. Ты же закрыл портал. Убил Повелителя. Разрушил цитадель. Что может быть страшнее?

Я посмотрел на друга и вдруг почувствовал, как где-то в груди шевелится странная жалость — почти как к ребёнку, который спрашивает, почему небо голубое, а получает ответ, который не может понять.

— Ваши иксы — это цветочки по сравнению с тем, что грядёт, — оскалился я. — Тёмная энтропия обрела персонификацию. Раньше она была просто безликой силой, как ветер. А теперь у неё появилось лицо. И этот носитель уже здесь. Под этим небом. Условно, люди так часто грешили, что открыли дорогу настоящему аду.

Я замолчал, чувствуя, как воздух в каюте становится гуще.

— Я чувствую его. Он на западе. Где-то в Европе… И всё, что я делал до этого, все битвы, все жертвы — это была лишь разминка. Боюсь, скоро весь мир сойдёт с ума.

— Тогда нам остается только готовиться. Верно? — спросил Николай.

— Верно. — ответил я. — И будем надеяться, что у нас есть еще немного времени…

Внезапно воздух в каюте зазвенел, как туго натянутая струна. Тени на стенах сгустились, вытянулись, а потом — из центра этого уплотнения, словно цветок из бутона, материализовалась Мак. Запах озона и грозы заполнил помещение, смешиваясь с ароматом шампанского.

Джинниха явно была встревожена. Перламутровые волосы струились по воздуху, как жидкое серебро; фиалковые глаза горели холодным, почти безумным светом; кончики пальцев светились таким же напряжением, как и моя магия за мгновение до приступа.

— Соломон! — воскликнула она. — Ты тоже это почувствовал? Поступь апокалипсиса?

— Она самая, дорогая моя. Она самая, — ответил я, поднимаясь с дивана. Слабость уходила, уступая место холодной, звенящей ясности.

— Что за апокалипсис? — выпалил Николай. Он переводил взгляд с меня на джинниху и обратно, его лицо было бледным, но в голосе прорывались знакомые нотки нетерпения.

Я повернулся к садовнице.

— Мак, забирай Николая в кольцо. Немедленно. И начинай новые суровые тренировки. Пусть будет максимальный уровень сложности.

— Максимальный? — переспросила Мак, и в её голосе послышалось что-то похожее на предвкушение. — Ты уверен, Соломон? Он ведь не выдержит. Ты знаешь, что это значит — настоящий максимальный уровень. Я не буду щадить его.

— Выдержит, — ответил я, глядя на Николая. — У нас нет времени на нежности.

— А связь с Аль-Ахмаром? — спросила Мак, и её пальцы уже начинали светиться, готовясь сотворить портал. — Я могу выйти на него через свои каналы. Но предупреждаю: он будет злиться. Он всегда злится, когда я его беспокою. Особенно если это касается тебя.

— Он и его прихвостни нажрутся твоих огурцов — и успокоятся, — усмехнулся я. — Пусть будут сытыми и довольными.

— Я не собираюсь тратить свои огурцы на… — начала было она, но я перебил.

— Потом сочтёмся, — сказал я. — А сейчас — действуй. Времени нет.

Джинниха хмыкнула, но спорить не стала. Сделала шаг в сторону Николая — и тот внезапно исчез. Его оболочка, над которой я так долго корпел, в одно мгновение осыпалась пеплом, тёмным и лёгким, словно сгоревшая бумага. Я почувствовал, как внутри кольца, на границе сознания, возникает знакомое присутствие Николая.

— И ещё, — сказал я, когда Мак уже почти скрылась в кольце. — Не вступай с ним в драку. Аль-Ахмар будет зол. Но если ты ввяжешься в ссору, мы потеряем время. А время… оно сейчас важнее всего. Я не хочу, чтобы вы тратили силы на распри, когда грядёт настоящая битва.

Мак оглянулась. Её фиалковые глаза встретились с моими янтарными.

— Я буду паинькой, — сказала она. — Как никогда.

И исчезла. Портальная дыра схлопнулась с тихим хлопком, оставив после себя лишь запах серы и пустоту.

А я остался в гордом одиночестве… Нужно было всё тщательно продумать…

— Что там у нас по расписанию? — подняв взгляд к потолку, спросил я самого себя. — Разобраться с инквизицией? Устроить грандиозную свадьбу? Спасти мир? Кхм… Никогда не искал лёгких путей…

«Тот, кто живёт среди людей, неизбежно становится мишенью для их страхов и зависти. И чем выше он поднимается, тем больше теней он отбрасывает, и тем больше людей хотят ступить в эти тени, чтобы уничтожить его…»

Артур Шопенгауэр.

Дирижабль коснулся посадочной платформы. Его двигатели стихли, оставив после себя запах горячего масла. Он смешался с сыростью столицы и неприятно ожёг ноздри.

За бортом трепетала пелена дождя. Мелкая холодная морось размывала дороги и превращала переулки в полноценные болота. Поздний ноябрь, чтоб его…

Петербург прятал лицо за серой вуалью. Золотые шпили и купола размывались под натиском хмари, словно какой-то художник опрокинул на холст ведро с грязной водой.

Здесь никто не ждал меня с фанфарами. Никакой толпы, никаких оркестров. Я заранее связался с Рябоволовым, и он позаботился о том, чтобы мой приезд остался незамеченным для лишних глаз.

Я переоделся в тёмный плащ с глубоким капюшоном. Простая и неброская одежда, способная скрыть меня дождя и ненужного внимания. Ткань была поношенной — этот наряд мне одолжил капитан, с которым у нас были одинаковые пропорции. Я натянул капюшон — и он тут же скрыл моё лицо и повязку на глазу. Шагнул в сырость…

Платформа была пуста. Только редкие фигуры грузчиков в промасленных робах, да стая голубей, сбившаяся в кучу под навесом ангара. Их воркование казалось мирным на фоне того, что происходило в последние месяцы.

Я сошёл по трапу и направился в город. Ноги, привыкшие к качке дирижабля, на миг споткнулись о твёрдый камень. Я выругался и зашагал дальше, постепенно привыкая к надёжности земли.

Вязкость дождя обострила прочие запахи. Столица ударила мне в лицо ароматом хлеба. Он шёл из маленькой булочной на углу — сквозь запотевшее стекло я видел, как внутри суетится пекарь в засаленном фартуке, вытаскивая из печи румяные караваи.

Я остановился на мгновение, вдохнул этот запах полной грудью, и улыбнулся.

Повсюду, куда ни глянь, витал триумф. Разносчики газет мелькали тут и там и лужеными глотками выкрикивали сенсационные заголовки:

— Император закрыл дыру в преисподнюю! Сибирь свободна!

— Герой-государь! Разгром турок! Слава России!

— Самый сильный маг Империи!

Лавочники вовсю торговали «патриотическим» товаром. Резные фигурки Императора, попирающего крылатого змея. Глиняные свистульки в виде дирижабля «Соколик». Лубочные картинки, на которых Государь в одиночку стоял против полчищ чертей — яркие, крикливые, такие далёкие от реальности.