— Поняла?

Девушка кивнула, и в ее глазах зажегся огонек понимания. Она сжала клинок крепче, и ее пальцы перестали дрожать.

— Поняла, госпожа.

— Хорошо. Продолжай. И помни: ты не просто учишься сражаться. Ты учишься выживать. Твоя жизнь зависит от каждого движения, от каждого решения. И ты должна быть готова к этому.

Валерия двинулась дальше. Рядом с ней шел один из инструкторов — старый охотник с медной пулей на шее. Его лицо было изрезано шрамами, как карта военных кампаний, и его глаза были мутными от старости, но он все еще держался прямо. Он поглядывал на нее с уважением, но молчал. Он знал, что она не нуждается в его подсказках.

Она остановилась возле здоровенного парня, который пытался пробить манекен, изображавший демона. Его удары были мощными, но неуклюжими — он вкладывал в них всю силу, не думая о защите. Парень был широкоплечим, с бычьей шеей и красным лицом, и он пыхтел, как паровоз, нанося удар за ударом. Манекен трещал, но его движения были предсказуемыми, и Валерия видела, как он оставляет открытые зоны.

— Куда ты прешь? — спросила она, и он замер, обернувшись к ней. Его лицо было красным от напряжения, на лбу выступил пот, и он тяжело дышал. — Хочешь быстро расстаться с жизнью?

— Я… — начал он, но она перебила его.

— Ты не имеешь права умирать, пока не заберешь с собой десяток тварей. Десяток, слышишь? Один — это мало. Два — недостаточно. Десять — вот твой минимум. Только тогда ты выполнишь свой долг. Только тогда твоя смерть будет иметь смысл.

Она подошла ближе, и он инстинктивно отступил на шаг. Ее голос стал тише, но тверже, как сталь, которая закаляется в огне.

— Ты думаешь, что сила решает все? Нет. Демоны тоже сильные. Они могут разорвать тебя голыми руками, сломать твои кости, вырвать твое сердце. Но они тупые. Они действуют инстинктивно, как звери. А ты должен действовать умом. Держать дистанцию. Использовать оружие. Револьверы и винтовки даны тебе не для любования — это твои руки, твои глаза, твоя ярость. Ты должен научиться видеть поле боя, предугадывать движения врага, использовать каждую секунду.

Она выхватила свой револьвер — тот самый, с которым не расставалась — и вскинула его за секунду. Щелчок, и она уже целилась в манекен, не глядя. Ее рука была ровной, ее дыхание — спокойным. Она чувствовала, как металл касается ее ладони, как холод пробегает по пальцам, как она уже знает, куда летит пуля.

— Быстрее, чем демон может среагировать. Понял?

Парень кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на почтение. Он сжал оружие крепче, и его плечи расправились.

— Понял, госпожа.

— Отлично. Продолжай.

Она отошла, и тут же почувствовала, как живот кольнуло. Острая боль, будто кто-то сжал внутренности ледяной ладонью. Она замерла на мгновение, прижав ладонь к пупку, и сделала глубокий вдох. Боль была знакомая — она приходила и уходила, как приливы и отливы. Она чувствовала, как дочь шевелится, как она толкается, как она торопится выйти в этот мир.

— Потерпи, красавица, — прошептала она, обращаясь к невидимой дочери. — Не торопись в этот мир. Дай нам с папой навести тут порядок. Дай нам сделать его безопасным для тебя.

Боль отпустила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь легкое тепло. Валерия выдохнула и продолжила обход, но мысли уже были не здесь.

Она думала о муже. О том, где он сейчас — на границе с Европой, готовит какую-то пакость врагу. Он уехал почти месяц назад, и с тех пор от него приходили лишь короткие весточки через магические каналы. «Все хорошо. Работаем. Люблю». Коротко, по-деловому, но она знала, что за этими словами стоит тяжелая, изнурительная работа, которой он не мог поделиться даже с ней. Она представляла его — уставшего, сосредоточенного, с этим его единственным глазом, который горел огнем, не знающим усталости. Она чувствовала, как ее сердце сжимается от тоски, но она не позволяла себе раскисать.

Она не сомневалась в его успехе. Воина и мага сильнее она не встречала никогда. Но тревога все равно жила в ней, как второй пульс, как тень, которая следовала за ней повсюду. Она чувствовала ее каждое утро, когда просыпалась одна, и каждую ночь, когда засыпала без его тепла рядом.

Она вышла на центр плаца и остановилась, глядя на новобранцев. Они тренировались, потели, ошибались, вставали и продолжали. И в этом была надежда. В их упрямстве, в их желании научиться, стать лучше, выжить. Она видела, как они падают, как они ругаются, как они встают и снова берутся за оружие. Она видела, как они учатся — медленно, но верно.

Она чувствовала, как ветер касается ее лица, как холод пробегает по коже, как снег хрустит под ногами. Запах пороха и пота смешивался с ароматом хвои — кто-то привез елку на плац, наверное, к празднику. Зеленые ветви торчали из снега, и их запах напоминал о доме, о том, что за стенами этого полигона есть жизнь. Вокруг нее была жизнь — шумная, грязная, настоящая.

Именно в этот момент она услышала знакомые шаги — легкие, быстрые, как у молодой девушки.

Она обернулась и увидела мать.

Елизавета Орловская шла по плацу, и ее фигура казалась чужой среди этих грубых мужчин и женщин в кожаной броне. Она была одета в роскошное платье из темно-синего бархата, поверх которого был наброшен меховой палантин. Ее светлые волосы были уложены в сложную прическу, и в них сверкали маленькие сапфировые заколки. Она была похожа на лебедя, случайно залетевшего в стаю ворон. Ее платье шуршало по снегу, и она ступала осторожно, стараясь не запачкать подол, но в ее глазах не было страха — только холодное, аристократическое любопытство.

— Мама? — удивленно спросила Валерия. — Что ты здесь делаешь?

Елизавета остановилась, и ее глаза — такие же ясные и синие, как у дочери — скользнули по плацу, по новобранцам, по оружию. На ее лице не было страха или отвращения — только холодное, аристократическое любопытство.

— Я приехала проведать тебя, — сказала она, и в ее голосе звучала та же сталь, что и всегда. — Ты не появлялась во дворце уже неделю.

— У меня работа.

— Я знаю. — Елизавета подошла ближе и взяла дочь за руку. Ее пальцы были холодными, но нежными. — Ты всегда была такая же, как отец. Он тоже не мог усидеть на месте. Только работа. Только долг. И никакой личной жизни.

Валерия не стала вырываться. Она чувствовала, что матери нужен этот контакт, это прикосновение, как воздух. Она видела, как мать смотрит на ее округлившийся живот — с удивлением, с надеждой, с тревогой.

— Мы разговаривали об этом, мама.

— Да, — вздохнула Елизавета. — И я принимаю это. Мне нравится твой муж. Он сильный, умный, он делает все, чтобы защитить страну. Но то, что он постоянно оставляет тебя одну… — она покачала головой, и в ее глазах мелькнула боль, которую она не могла скрыть. — Это меня расстраивает. Мужчины редко могут усидеть на одном месте. И они часто забывают, что их ждут дома.

Валерия почувствовала, как в груди поднимается волна раздражения, но она подавила ее. Она знала, что мать говорит не со зла — она говорит из страха. Из того страха, который жил в ней с того дня, когда она потеряла мужа. Она помнила, как мать плакала в ту ночь, как она стояла у окна и смотрела на закат, будто ждала, что отец вернется. Она помнила, как мать стала другой — холодной, замкнутой, словно ледяная статуя.

— Мама, как будто ты не знаешь о том, что грядет. — она мягко, но твердо возразила. — Николай трудится на благо всей страны. Он не может разорваться на миллион частей. Он должен быть там, где он нужен.

— Твой отец тоже работал на благо страны, — горько сказала Елизавета, и в ее голосе появилась та самая нота, которую Валерия слышала так часто в детстве. — Он тоже бился с демонами. Он тоже думал, что все будет хорошо. А я осталась одна.

— Мама…

— Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу. — Елизавета сжала руку дочери крепче, и в ее глазах блеснули слезы. — Я не хочу, чтобы вдовья участь коснулась и тебя.

Валерия посмотрела на мать и почувствовала, как в груди разливается тепло. Она обняла ее — неловко, но искренне. Она чувствовала, как мать вздрагивает, как ее плечи дрожат, как она пытается сдержать слезы. Она чувствовала запах ее духов — те же, что и в детстве, те же, что всегда успокаивали ее. Ваниль и лаванда, смешанные с чем-то горьким — может быть, с сожалением.