Внизу, в долине, раскинулась объединенная европейская армия — сотни тысяч солдат, выстроенных в идеальные шеренги. Их мундиры сверкали, как чешуя гигантской рыбы, и их оружие блестело, как зубы хищника. Паровые големы застыли в боевых позах, их металлические тела покрывались инеем, но двигатели внутри них все еще гудели, готовые к бою. Маги стояли группами, их посохи были подняты к небу, и я видел, как их ауры сливаются в единое поле, как они создают защиту, которая должна была остановить любую атаку. Их глаза горели огнем, который не был ни добрым, ни злым — он был просто другим, как свет далекой звезды. Кавалерия держала фланги, и я слышал, как кони нервно перебирают копытами, как их дыхание вырывается облачками пара, как их глаза бегают по сторонам, ища угрозу, которую не могли увидеть.

А напротив них, на другом конце долины, стояли русские.

Они застыли в полной боевой готовности — их шеренги были ровными, как нож, их оружие было направлено вперед, и их лица были непроницаемыми. Но они не двигались. Они стояли так уже несколько дней — без еды, без обогрева, без воды. И это было странно. Это было неестественно. Премьер смотрел на них, и в его груди зарождалось сомнение, которое он не мог подавить. Он поднес к глазам подзорную трубу — изящную, с латунной оправой, — и всмотрелся в лица врагов. Они были неподвижны, как статуи, и в их глазах не было жизни. Они не дышали, не моргали, не шевелились. Они были похожи на манекены, на иллюзию, на сон, который не хотел заканчиваться.

— Что-то здесь не так, — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. Он чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу, как его сердце бьется быстрее, как его пальцы сжимают трубу сильнее.

В этот момент к нему подбежал французский адъютант — молодой, с горящими глазами и лицом, покрытым испариной. Его мундир был помят, и на его щеке виднелась свежая царапина, как следствие недавнего падения. Он задыхался, его дыхание было прерывистым, и он смотрел на премьера с нетерпением, которое граничило с безумием.

— Все готовы к бою, господин премьер-министр! — выпалил он, и его голос сорвался на хрип. — Приказывайте.

Премьер опустил трубу и посмотрел на него. В его глазах — серых, как зимнее небо — мелькнула тень сомнения, но он подавил ее. Он был политиком. Он был солдатом. Он не мог позволить себе сомневаться. Он помнил, как его отец, старый генерал, говорил ему: «Сомнение — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто не несет ответственности. Когда ты командуешь, ты должен быть уверен. Даже если ты ошибаешься, ты должен быть уверен. Это единственный способ вести людей за собой».

— Вперед, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — На врага.

Он взмахнул клинком, и его движение было уверенным, как у человека, который привык командовать. Клинок сверкнул в свете дня, и его лезвие отразило серое небо, как зеркало, в котором не было ничего, кроме пустоты. Звук его голоса разнесся по долине, как эхо, как предупреждение, как приказ, который нельзя нарушить.

Внизу, в долине, армия пришла в движение. Это было похоже на пробуждение гигантского зверя, который спал вечность и теперь открыл глаза. Тысячи ног ступили вперед, и их шаги слились в единый грохот, который сотрясал землю. Паровые големы двинулись с лязгом, их металлические тела скрипели и стонали, как раненые звери. Маги подняли посохи, и их ауры вспыхнули, как звезды, которые упали на землю.

Они пошли на русских. Они бежали — не потому что их вела храбрость, а потому что их вел страх. Страх перед Волундом, страх перед поражением, страх перед неизвестностью, которая ждала их там, за линией фронта. Их крики слились в один протяжный вой, который поднимался к небу, как молитва, как проклятие, как отчаяние. Премьер смотрел на них, и в его груди закипала гордость. Его армия была прекрасна в своем движении, как волна, которая разбивается о берег.

И они врезались в русские шеренги.

Но русские не сопротивлялись. Они просто… исчезли. Как туман, который тает на рассвете. Как сон, который развеивается при пробуждении. Как иллюзия, которая больше не нужна. Премьер смотрел на это, и в его груди закипала ярость. Он видел, как его солдаты пролетают сквозь врага, как они падают, спотыкаясь о пустоту, как они поворачиваются, не понимая, что произошло. Он видел, как их лица искажаются от удивления, как их глаза расширяются от страха, как их руки сжимают оружие, которое не с чем сражаться.

— Какого черта? — воскликнул он, и его голос сорвался на крик. — Где настоящие воины⁈

Адъютант стоял рядом с ним, и его лицо было белым, как снег. Он смотрел на это зрелище, и его губы дрожали, как у ребенка, который увидел привидение. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова — его голос застрял в горле, как заноза, которую невозможно вытащить.

— Иллюзия, — наконец прошептал он, и его голос был пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель. — Это была иллюзия.

Премьер сжал клинок так, что его пальцы побелели. Он смотрел на пустые поля, на свои войска, которые стояли в растерянности, и в его груди закипала новая ярость — не против врага, а против самого себя. Он был обманут. Он был переигран. И это было хуже любого поражения. Он стоял на взгорке, и ветер хлестал его лицо, как пощечины. Снег падал на его плечи, и он чувствовал, как холод проникает в его душу. Где-то вдалеке кричали его солдаты — не от боли, нет. От страха. От того, что они не понимали, что происходит. От того, что они стали пешками в игре, которую не могли выиграть.

— Мы отступаем, — сказал он, и его голос был глухим, как эхо в пустом зале. — Мы возвращаемся в ставку. Нужно понять, что произошло. Что затеял этот безумец.

Адъютант кивнул и развернулся, чтобы передать приказ. Его ноги дрожали, и я видел, как он спотыкается о снег, как он пытается удержать равновесие, как его дыхание становится все более частым. Премьер смотрел на горизонт, на восток, откуда пришла эта иллюзия. Где-то там, за горами, за полями, за лесами, ждал враг, который был умнее, хитрее, сильнее. И премьер знал, что эта война только начинается.

Открыть портал на главную улицу польского Гданьска оказалось не сложнее, чем вдохнуть. Это было похоже на то, как если бы ты раздвинул тяжелые шторы и впустил свет — только вместо света я впустил нас. Слова заклинания вырвались из моей глотки, как древняя мелодия, и воздух передо мной заколебался, загудел, засветился. Края портала вспыхнули золотым светом, и я чувствовал, как магия течет сквозь меня, как она касается моей кожи, как она проникает в мое сознание. Это было похоже на то, как река прорывает плотину — мощно, неудержимо, окончательно.

Запах Гданьска ударил мне в лицо — соль, дым, холодная вода, смешанные с запахом крови, которая еще не пролилась, но уже витала в воздухе. Над городом висело низкое, свинцовое небо, и я чувствовал, как его тяжесть давит на плечи. Где-то вдалеке кричали чайки, и их крики были похожи на детский плач. Улицы были пусты — окна заколочены, двери заперты, и только ветер завывал между домами, как голос, который ищет, но не находит.

Коловрат шагнул вперед первым, его огромная фигура заслонила свет. Его руки сжимали топор — тяжелый, с широким лезвием, на котором были выгравированы руны, которые светились тусклым багровым светом. Его лицо было сосредоточенным, как у волка, который учуял добычу. За ним шла Анна, ее волосы были убраны под капюшон, и в руке она держала клинок, который мерцал, как лед. Ее дыхание было ровным, но я чувствовал, как ее сердце бьется быстрее, как ее пальцы сжимают рукоять, как ее глаза ищут угрозу, которая должна была появиться.

Мои соклановцы последовали за ними — Игорь и Людмила, их руки были сжаты, их глаза горели тем же огнем, что и мои. Васька Кулак сжимал свой артефактный кулак, и я слышал, как механизмы внутри него щелкают, готовые к бою. Песец стоял чуть поодаль, его единственный глаз сверкал в темноте, и он сжимал в руке револьвер, который был старше, чем многие из нас. Вадим и Мухтарыч замыкали группу, их лица были спокойными, но я чувствовал, как их ауры вибрируют от напряжения. Мы ступили на мостовую, и мои сапоги коснулись камня, который помнил войны древнее, чем наши королевства.