— Она прекрасна, государь, — сказала одна из повитух, и в её голосе звучала та же радость, которую я чувствовал в сердце. — Полный вес, здоровые лёгкие. Она будет сильной.

Я сделал несколько шагов вперёд, протянув руки перед собой, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Я слышал, как Валерия дышит — тяжело, но уже не с той болью, которая была раньше. Я чувствовал, как она смотрит на меня, и знал, что она улыбается.

— Коля, — сказала она, и её голос был слабым, но счастливым. — Ты здесь. Ты успел.

— Я всегда успеваю к тебе, — ответил я, и мой голос был хриплым от напряжения. — Ты как?

— Уставшая, — сказала она, и в её голосе послышалась та же улыбка, которую я так любил. — Но счастливая. Я хочу, чтобы ты её подержал.

Я почувствовал, как кто-то кладёт в мои руки что-то тёплое, мягкое, живое. Моя дочь. Она была такой маленькой, такой хрупкой, такой невероятно реальной. Я чувствовал, как её сердце бьётся в такт моему, как её дыхание касается моей кожи, как её пальцы сжимают мой палец — крошечные, но уже сильные.

Я не видел её. Я не мог увидеть её лица, её глаз, её улыбки. Но я чувствовал её. Каждую клетку её тела, каждое движение, каждое дыхание. Она была моей. Моей дочерью. Моей надеждой. Моим будущим, которого у меня, возможно, уже не будет.

— Привет, маленькая, — сказал я, и мой голос дрожал. — Я твой отец. Я не вижу тебя, но я чувствую тебя. Ты — свет в моей тьме. Ты — моё сердце, которое бьётся за пределами моего тела.

Я чувствовал, как она смотрит на меня. Её глаза — мои янтарные глаза — были такими же яркими, как и мои собственные. Она смотрела на меня, и я знал, что она видит меня. Не таким, каким я был, а таким, каким я должен был стать. Отцом. Защитником. Героем.

— Ты будешь сильной, — сказал я, и в моём голосе звучала та же сталь, которую я чувствовал в сердце. — Ты будешь умной. Ты будешь доброй. Но главное — ты будешь жить. Ты будешь жить, и ты сделаешь этот мир лучше. Я обещаю тебе это.

Я наклонился и поцеловал её в лоб — нежно, как целуют самое дорогое, что у тебя есть. Я чувствовал, как её кожа касается моих губ, как её дыхание становится ровнее, как она засыпает у меня на руках. В этом поцелуе было всё — вся моя любовь, вся моя боль, вся моя надежда. Я хотел, чтобы она знала: она — единственное, что имеет значение. Она — причина, по которой я всё ещё сражаюсь.

— Она похожа на тебя, — сказала Валерия, и в её голосе звучала улыбка. — У неё такие же сильные руки.

Я улыбнулся, и в этой улыбке было всё — счастье, боль, надежда, отчаяние. Я знал, что этот момент никогда не повторится. Я знал, что это — последний миг покоя перед тем, как всё рухнет. Но я был благодарен за него. Я был благодарен за неё. За них обеих.

— Я люблю тебя, — сказал я Валерии, протягивая руку, чтобы коснуться её лица. — Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами. Ты дала мне дочь. Ты дала мне надежду. И я сделаю всё, чтобы защитить вас обеих.

Она сжала мою руку, и я почувствовал, как её пальцы переплетаются с моими.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, Коля. И я верю в тебя. Всегда.

Идиллия не продлилась долго.

Я стоял у кровати, сжимая руку Валерии, когда услышал шаги за дверью. Они были быстрыми, решительными, неумолимыми. Это был не Рябоволов — его походка была более размеренной, более контролируемой. Это был кто-то другой. Кто-то, кто не хотел прерывать момент, но не мог позволить себе ждать. Я узнал эти шаги — тяжёлые, грузные, как у медведя. Коловрат.

Дверь открылась, и я услышал его голос.

— Государь, — сказал он, и в его голосе звучала та же усталость, которую я слышал весь день. — Простите, что беспокою. Но ваше присутствие необходимо.

Я почувствовал, как Валерия сжимает мою руку сильнее. Она знала, что этот момент заканчивается. Она знала, что я должен уйти. Но она не держала меня. Она отпустила меня, потому что знала, что так нужно.

— Иди, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты должен сделать. Мы будем здесь. Мы будем ждать тебя.

Я наклонился и поцеловал её — долго, глубоко, с той же страстью, с которой целовал её в первую ночь на дирижабле.

Затем развернулся и вышел из комнаты, чувствуя, как дверь закрывается за мной, отсекая меня от того единственного света, который остался в моей жизни. Я слышал, как Коловрат идёт рядом со мной, как его дыхание становится глубже, как он готовится сказать то, что должен был сказать.

— Государь, — начал он, и я чувствовал, как его голос дрожит. — Малый Совет собрался на кухне. Они хотят… они хотят обсудить план отступления.

— Отступления? — переспросил я, и в моём голосе прозвучала та же сталь, которую я чувствовал в сердце. — Мы не отступаем.

— Государь, мы потеряли почти всю Европейскую Россию. Демоны наступают на всех фронтах. У нас нет армии, которая могла бы их остановить. Единственный вариант — эвакуироваться за Урал, перегруппироваться и…

— И что? — перебил я, и мой голос был резким, как удар клинка. — Мы будем отступать до самого Тихого океана? Мы будем сдавать город за городом, пока не останемся на краю земли? Нет, Олег. Я не позволю этому случиться.

— Но, государь…

— Волунд уже здесь, Олег. Он не просто приближается к столице — он уже здесь. Он на Пулковских высотах. Я чувствую его. Я чувствую его присутствие, как чувствую своё собственное дыхание. И я не побегу. Я встречу его там, на этих высотах, в последнем бою.

Коловрат замолчал. Я слышал, как он дышит, как он переваривает мои слова, как он пытается найти аргументы, которые могли бы меня переубедить.

— Но ты слеп, государь, — наконец сказал он, и его голос был глухим, как эхо в пустом зале. — Как ты будешь сражаться, если не видишь врага?

— Я вижу его, — ответил я, и мой голос был таким же твёрдым, как сталь, которая выковала мою душу. — Я вижу его своим сердцем, Олег. Я чувствую его магию, его присутствие, его злобу. И я убью его. Даже если для этого мне придётся сжечь себя дотла.

Коловрат вздохнул — тяжело, как человек, который понял, что спорить бесполезно. Он знал меня. Он знал, что я не отступлю.

— Тогда, — сказал он, и в его голосе появилась та же сталь, что и в моём, — мы встретим его на Пулковских высотах. И мы покажем ему, что такое русская земля.

Мы вошли на кухню, и я почувствовал, как воздух становится теплее, как запах свежего хлеба и жареного мяса смешивается с запахом страха и надежды. Все они были здесь — мои друзья, мои соратники, моя семья. Я слышал их голоса, их дыхание, их сердца, которые бились в такт моему. Я слышал, как они перешёптываются, как они спорят, как они пытаются найти выход из этой ситуации.

— Государь, — начал один из министров, и я узнал его голос. — Мы должны обсудить план эвакуации. Мы должны…

— Мы не будем эвакуироваться, — перебил я, и мой голос разнёсся по кухне, как удар колокола. — Мы встретим Волунда на Пулковских высотах. И мы победим.

Тишина. Я слышал, как они переглядываются, как их дыхание становится прерывистым, как их сердца бьются быстрее. Они не верили мне. Они не могли поверить. Но они верили в меня. Это было единственное, что имело значение.

— Я знаю, что это безумие, — сказал я, и мой голос стал тише. — Я знаю, что это похоже на самоубийство. Но я знаю, что это единственный способ победить. Волунд думает, что он сильнее меня. Он думает, что он умнее меня. Он думает, что он сможет сломать меня. Но он ошибается. Я не сломаюсь. И я покажу ему, что такое настоящая сила.

Я поднял руку с Кольцом, и я чувствовал, как оно пульсирует в такт моему сердцу. Я чувствовал, как Мак внутри него напряжена, как она готова вмешаться, как она верит в меня так же, как я верил в себя.

— Мы встретим его на Пулковских высотах, — сказал я, и мой голос был твёрдым, как сталь. — И мы покажем ему, что Россия не сдаётся.

Я слышал, как они начинают шептаться, как они обсуждают мой план, как они пытаются найти в нём хоть какой-то смысл. Я слышал голос Коловрата, который поддерживал меня, голос Рябоволова, который анализировал каждое моё слово, голос Игоря, который был готов идти за мной в самое пекло. Я слышал, как они спорят, как они соглашаются, как они принимают решение. И я знал, что они будут со мной до конца.