— Прости меня, — сказал я, обращаясь к Валерии, к моей дочери, к Николаю, к Мак, к каждому, кто верил в меня. — Я пытался. Я действительно пытался. Я сражался до последнего, я отдал всё, что у меня было. Но этого оказалось недостаточно. Я подвёл вас. Я подвёл всех.

Тишина была моим единственным ответом. Только ветер за окном, только сирены вдалеке, только моё собственное дыхание, которое становилось всё более прерывистым.

А потом я услышал шаги за дверью. Тяжёлые, неспешные, но неумолимые. Рябоволов. Я узнал бы его походку среди тысячи других — та же уверенность, та же скрытая сталь, которая была в каждом его движении. Он не торопился, но и не медлил. Он просто шёл, как человек, который знает, что время истекает.

Дверь открылась, и я почувствовал его присутствие, как холод, который проникает в комнату вместе с ним. Запах его одеколона — сдержанный, дорогой, почти незаметный — смешался с запахом воска и пыли. Я слышал, как он дышит — ровно, спокойно, как человек, который привык к самым худшим новостям.

— Государь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — У меня новости.

— Если это ещё одно поражение, Юрий Викторович, я предпочёл бы услышать его завтра. — Я не хотел слышать ещё одну плохую весть. Я не мог вынести ещё одного поражения.

— Это не поражение, государь. Это… это чудо.

Я замер. Слово «чудо» прозвучало так странно в его устах, что я на мгновение усомнился, правильно ли я его расслышал. Рябоволов никогда не говорил о чудесах. Он говорил о фактах, о цифрах, о вероятностях. Он говорил о поражениях и победах, о стратегиях и тактиках. Но никогда — о чудесах. И если он сказал это слово, значит, произошло нечто, что выходило за пределы его понимания. Нечто, что не укладывалось в его холодную, рациональную картину мира.

— Говори, — сказал я, и мой голос был резче, чем я хотел. Внутри меня что-то дрогнуло — надежда, которую я считал давно умершей.

Он подошёл ближе, и я почувствовал, как его дыхание касается моего уха. Его голос был таким тихим, что я едва различал слова.

— Императрица рожает, государь. Вы успели.

Мир остановился.

Я слышал, как бьётся моё сердце — громко, тяжело, как кузнечный молот, который выковывает новую реальность. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног, как воздух становится плотнее, как время замедляется до состояния патоки. Валерия рожает. Моя дочь появляется на свет в тот самый момент, когда мир рушится вокруг нас. В тот самый момент, когда всё, что я строил, превращается в пепел. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

— Веди, — сказал я, и мой голос был твёрдым, как сталь. — Немедленно.

Рябоволов взял меня за руку — жест, который был для него невероятно необычным, почти противоестественным. Но сейчас он не думал о протоколе. Он вёл меня через коридоры, и я слышал, как его дыхание становится более частым, как его шаги ускоряются. Он был взволнован — я чувствовал это по тому, как дрожала его рука. Мы спускались по лестницам, проходили через анфилады комнат, минуя охрану, которая молча расступалась перед нами.

— Она в подземельях, — сказал Рябоволов, и его голос был прерывистым. — Мы подготовили покои в самом защищённом месте. Там есть всё необходимое. Лучшие повитухи, лекари, маги-целители. Она в безопасности, государь.

— Она сильная, — сказал я, и в моём голосе звучала та же уверенность, которую я чувствовал в сердце. — Она справится. Она всегда справлялась.

Мы спустились по последней лестнице, и я почувствовал, как воздух становится влажнее, прохладнее. Запах сырого камня и земли смешивался с ароматом свечей и лекарственных трав. Где-то вдалеке слышались голоса — приглушённые, взволнованные. Я слышал, как кто-то плачет, как кто-то шепчет молитвы. Жизнь и смерть боролись в этом подземелье, и я чувствовал их дыхание на своей коже.

— Мы пришли, — сказал Рябоволов, и я почувствовал, как он останавливается. — Я оставлю вас здесь, государь. Дальше вы должны идти сами.

Я кивнул, не произнося ни слова. Моя рука нащупала дверную ручку — холодный металл, покрытый узорами, которые я не мог увидеть, но чувствовал кончиками пальцев. Я открыл дверь и шагнул внутрь.

Комната пахла потом, кровью и жизнью.

Я стоял у двери, и тьма перед моими глазами была всё той же — густой, непроглядной, давящей. Но теперь я чувствовал её по-другому. Я слышал голоса — приглушённые, торопливые, но не панические. Повитухи. Лекари. Они говорили о схватках, о дыхании, о том, что «ещё немного, ещё чуть-чуть». Я слышал, как вода льётся в таз, как кто-то шепчет заклинания, как кто-то молится. И в этом шуме я слышал дыхание Валерии — прерывистое, но сосредоточенное, как у воина перед боем.

И потом — крик Валерии.

Он прорвался сквозь каменные стены, сквозь расстояние, сквозь саму ткань реальности. Это был не крик боли — это был крик силы, крик женщины, которая рождает новую жизнь в самом сердце ада. Я слышал в нём ту же сталь, которую я так любил в ней, ту же несгибаемую волю, которая делала её Валькирией, моей Валькирией. В этом крике была вся её ярость, вся её любовь, вся её надежда.

— Ты справишься, — прошептал я, и мои пальцы сжали Кольцо на моей руке. Оно было тёплым, пульсирующим в такт моему сердцу. Я чувствовал, как Мак внутри него напряжена, как она следит за каждым движением, как она готова вмешаться, если что-то пойдёт не так. — Ты сильная. Ты справишься.

Я сел на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене. Моя рука всё ещё сжимала Кольцо, и я чувствовал, как его тепло разливается по моим пальцам, как оно проникает в мою душу, как оно напоминает мне о том, что я ещё жив. Где-то за этой стеной рождалась моя дочь. Моя дочь, которая должна была унаследовать этот мир — или то, что от него останется.

— Дыши, Валерия, — услышал я голос одной из повитух. — Глубоко. Ещё один раз. Ты почти закончила.

И снова крик. Громче, чем раньше. Сильнее. И в этом крике я слышал не только боль, но и радость — ту первобытную радость, которая приходит только в момент рождения, когда ты чувствуешь, что мир меняется навсегда. Я слышал, как Валерия дышит, как она борется, как она побеждает. Она была воином, и она сражалась за свою дочь так же яростно, как сражалась за Империю.

А потом — другой крик.

Тонкий, пронзительный, полный жизни. Это был крик моего ребёнка. Моей дочери.

Сирены завыли за окнами, предупреждая о приближении врага. Где-то вдалеке взорвалось здание, и я почувствовал, как земля дрожит под ногами. Но я слышал только этот крик. Этот голос, который пробивался сквозь тьму, сквозь страх, сквозь саму смерть. Он был громче любого взрыва, сильнее любого заклинания. Это был голос жизни, которая победила.

— У неё светлые волосы, как у матери, — услышал я голос повитухи. — И глаза… такие же янтарные, как у отца.

Я попытался улыбнуться. Я хотел заплакать от счастья. Но слёз не было — мои глаза были выжжены, и только тьма оставалась на месте того, что когда-то было зрением. Я слышал её голос, этот тонкий, пронзительный крик, и знал, что она жива. Она здорова. Она пришла в этот мир, чтобы увидеть его последние мгновения. Она пришла, чтобы подарить нам надежду.

— Я здесь, — сказал я, обращаясь к ней, хотя она не могла меня слышать. — Я здесь, моя маленькая. Я не вижу тебя, но я чувствую тебя. Ты — свет в моей тьме. Ты — надежда в этом аду.

Я почувствовал, как внутри меня что-то меняется. Та ледяная пустота, которая заполняла меня после битвы с Волундом, начала отступать. Не исчезать — нет, она была слишком глубокой, чтобы исчезнуть. Но она становилась меньше, уступая место чему-то другому. Чему-то теплому. Чему-то живому. Чему-то, что я считал потерянным навсегда.

Я встал на ноги и открыл дверь.

Тьма перед моими глазами была всё той же — густой, непроглядной, давящей. Но я чувствовал её по-другому. Я слышал, как повитухи шепчутся, как они улыбаются, как они готовят всё необходимое для матери и ребёнка. Я слышал дыхание Валерии — прерывистое, но уже более ровное. Я слышал, как моя дочь плачет — громко, требовательно, как настоящий воин.