Который вдруг показался мне крохотным и тесным — пожалуй, еще теснее, чем в прошлый раз. Тогда я притащил сюда почти сотню человек с лосями и ящерами, и форпост на Подкове с трудом вместил караван. Сегодня людей было вдвое меньше, зато снаряжены они были так, будто собрались идти чуть ли не до самого северного полюса.

Три внедорожника, два грузовика. Провизия, патроны и броня в обитых железом ящиках, палатки и спальные мешки, канистры с горючим — целая гора добра, которую мы не без труда распихали по кузовам еще в Отрадном. Сорок человек — считая меня. Гридни, добровольцы из числа солдат и пятеро вольников — самых опытных, прошедших по Тайге не одну сотню километров.

И, конечно же, Шереметев. Как бы мне ни хотелось, чтобы его сиятельство граф остался на Пограничье, а еще лучше — вообще в Москве, император ясно дал понять, что намерен приглядывать. И за мной, и за моими людьми, и за Тайгой на севере.

Видимо, чтобы и без того могущественный князь Костров не присвоил себе пару-тройку ценных находок.

Я не возражал. Шереметев, может, был и не самым полезным участником экспедиции, но хотя бы не мешал — ни при подготовке, ни в дороге. Его сиятельство с двумя плечистыми парнями в армейском камуфляже без знаков отличия — то ли помощниками, то ли телохранителями — разместился на заднем сиденье одного из внедорожников и особо не высовывался. Разве что периодически делал пометки в блокноте, когда мы останавливались. Болезненно бледное лицо оставалось невозмутимым, а немигающий взгляд скользил по гигантским соснам с таким вниманием, будто Шереметев прикидывал, какая из них лучше подойдет для газетной полосы.

— И он здесь? — удивленный голос вырвал меня из размышлений.

Меншиков стоял у борта грузовика, скрестив руки на груди, и провожал взглядом ехавший мимо внедорожник. Потом посмотрел на меня — молча, но так, что и без слов было ясно, о чем он думает. Наследнику древнего столичного рода полагалось знать в лицо таких людей, как бессменный глава Московского телеграфного агентства. И Меншиков не только знал, но и явно имел на его счет собственное мнение.

Которое, впрочем, благоразумно оставил при себе.

— Как вы понимаете, Дмитрий Александрович, я не настаивал, — я усмехнулся. — Но если уж его величество изъявил желание, чтобы Шереметев присоединился к нашему походу — кто я такой, чтобы возражать?

— Ну, кто-то же должен вести дневник. Вам точно будет не до летописей, однако все непременно следует занести в протокол. Чтобы какая-нибудь важная деталь ненароком не потерялась по дороге в Москву.

Слова были вполне невинными, зато тон — таким едким, будто Меншиков с нашей последней встречи успел отрастить ядовитые железы, как у змеи.

— Плевать, — Я махнул рукой. — Пусть записывает, сколько душе угодно. Главное, чтобы не путался у моих людей под ногами.

Это Шереметев, надо отдать ему должное, умел. Только выбрался из машины — сразу отошел в сторонку, к дальнему краю двора, и уже что-то записывал, наклонив гладко выбритый подбородок к блокноту. Его спутники тем временем вытаскивали из багажника треногу и фотокамеру — деловито, не торопясь и никому не мешая.

— Похоже, они заняты. Я бы на вашем месте заглянул к Ивану Арнольдовичу. Помнится, он хотел побеседовать с вами с глазу на глаз. А когда наш новый друг, — Меншиков указал взглядом в сторону Шереметева и чуть понизил голос, — закончит здесь, сделать это будет непросто.

Я молча кивнул и направился к избам.

Между частоколом и казармой было шагов тридцать утоптанной земли, и на каждом я разглядывал то, чего еще совсем недавно здесь не было. Не слишком аккуратно, но крепко сколоченный верстак под навесом, бочки с водой, выстроившиеся в ряд, какие-то ящики… Караульный козырнул, отсалютовал мне штыком на штуцере и открыл дверь. Я кивнул в ответ и прошел дальше, через короткий коридор к лаборатории Борменталя.

Вроде той, что Воскресенский оборудовал в крепости Боровика, только куда компактнее. Маяк на подставке, сияющий мягким голубоватым светом жив-камня, несколько полок с приборами — склянки, медные трубки, пара инструментов, которым я не знал названия. И узкая постель в углу, втиснутая между стеной и шкафом. Места в избах не хватало даже для тех, кто обосновался здесь с самого начала — так что Борменталь жил там же, где и работал.

— Добрый день, ваше сиятельство! — Он поднялся из-за стола, оторвавшись от бумаг. — Простите, что не вышел встретить. Мне не доложили.

— Ничего. Полагаю, то, чем вы здесь занимаетесь, — Я указал на стол, заваленный картами и исписанными листами, — куда важнее бесполезных расшаркиваний.

— Пожалуй. — Борменталь кивнул. И чуть сдвинул брови, будто вдруг вспомнил что-то важное, но не слишком приятное. — Данные, которые я получил за последние недели… Его сиятельство профессор вряд ли мог такое предположить.

— Звучит так, будто у вас уже готова диссертация.

— Результатов измерений хватит на две, — усмехнулся Борменталь. Громко, вслух, но как-то совсем невесело. — Однако сами цифры… Если так пойдет и дальше, мне точно будет не до научных изысканий.

— Все так плохо? — Я присел на шаткий табурет у стены, и ножки негромко скрипнули по шершавым доскам пола. — Дмитрий Иванович говорил, что рост фона ускоряется, но…

— Дело не этом. Точнее — не только в этом.

Борменталь порылся в бумагах на столе, вытащил карту и развернул, придавив углы какой-то склянкой и чернильницей. Лист был исчерчен карандашом так, что пометки наслаивались одна на другую. Их стирали и рисовали заново столько раз, что бумага кое-то истрепалась чуть ли не до дыр.

— Мы предполагали, что распределение энергии идет равномерно. Однако это не так. И теперь у меня достаточно данных, чтобы подтвердить теорию. — Борменталь склонился над картой, ткнул кончиком карандаша в значок, обозначавший Подкову. — Мы здесь. Эта часть Тайги уже является аномальной зоной, но уровень показателей фона можно условно считать стабильным.

— Он не растет? — Я чуть подался вперед. — Дмитрий Иванович говорил…

— Растет. Однако дальше на север меняются не только показатели, но и сама зависимость. Рост перестает быть линейным. Иными словами, уже вот здесь, — Кончик карандаша переместился выше примерно на длину ладони, в белое пятно без пометок, — фон будет такой, что… — Борменталь покачал головой. — Не смогу описать. У меня нет даже предположений, что там может твориться. На ум приходит что-то вроде «магический шторм».

— Заклинания, которые берутся из ниоткуда и лупят как попало?

— Может быть. Маны хватит и на такое. Но скорее уровень энергии просто изменит само пространство. Законы, к которым мы привыкли, перестанут действовать. — Борменталь задумчиво потер переносицу. — Или будут действовать иначе — так, как мы пока не в состоянии предсказать.

— А что находится здесь, Иван Арнольдович?

Я показал на точку, где сходились сразу десяток изогнутых карандашных черточек — уже за Ладогой. В паре сотен километров к северу от Подковы — судя по масштабу. Эту часть карты явно перерисовывали неоднократно, каждый раз уточняя расположение. Там, где линии стягивались в узел, даже очертания Ладоги превратились в условность — никто не забирался так далеко на север.

Последнюю тысячу лет уж точно.

— Хотел бы я знать, — тихо сказал Борменталь. — Как вы видите, это не какой-то конкретный объект на карте, а скорее расчетная точка. Место, где показатели достигают максимального значения. Разумеется, точность сомнительная — плюс-минус несколько километров. Однако я склонен думать…

— Что проверить это все равно некому. — Я усмехнулся. — Ведь вряд ли кто-то в своем уме захочет там оказаться.

— Пожалуй. — Борменталь невесело улыбнулся. — Я бы точно не хотел. Если уж даже здесь порой нелегко, то там человека запросто может вывернуть наизнанку.

— Или еще чего похуже. — Я помолчал, разглядывая паутину карандашных линий. — Так что самое время спросить — докуда мы можем дойти? Где проходит граница, за которой Тайга сожжет нам Основу и мозги?