— Ваше сиятельство, что вы себе позволяете⁈ — Шмидт метнулся к телефону на столе. — Это произвол! Я сейчас же…

Я щелкнул пальцами, и аппарат вспыхнул. Пластина с цифрами оплавилась, трубка выгнулась, нагреваясь, а от провода осталась дымящаяся нитка. Шмидт отдернул руку.

— Прошу, не делайте глупостей, судари! — Я повысил голос, чтобы услышали все — и в этой комнате, и за стеной, если там остался еще кто-то. — Я не собираюсь здесь задерживаться. Уже скоро мы покинем вас, и тогда бегите докладывать куда и кому душе угодно.

Шмидт попятился к стене, прижимая к груди стопку бумаг, которые успел схватить со стола. Писари не двигались. Тот, что ронял перо, так и не подобрал его — сидел с открытым ртом и глядел, как я командую налетом, орудуя стволом револьвера, как дирижерской палочкой.

Я повернулся к Жихарю.

— Останься здесь. Проследи, чтобы никто не отправился погулять. Но веди себя достойно — мы же не какие-нибудь головорезы.

Жихарь кивнул, снял штуцер с плеча и устроился у стены. Выглядел он при этом так, будто ему поручили не караулить чиновников, а выстоять целую ночь в дозоре — но возражать, конечно же, не стал.

А мы двинулись дальше — ко входу в хранилище, святая святых Таежного приказа. Коридор, железная решетка, за ней — лестница наверх. Открыл я, разумеется, без ключа: коснулся пальцами, и огненные прожилки разбежались по чугуну. Замок разошелся на две половины и со звоном упал на пол.

Я не раз наведывался сюда по делам, но на третьем этаже оказался впервые. Его, в отличие от нижних, не ремонтировали еще чуть ли не с прошлого века. Голые каменные стены, низкий потолок, запах сырости, старого дерева — никакой конторской мишуры.

Впрочем, необходимое тут все же имелось: когда я свернул в коридор направо, впереди показалась массивная дверь из железа. Перед которой, как и положено, стояли двое солдат из гарнизона.

Оба вскинули штуцера — одновременно, но без особой уверенности. Я поднял руку, и стволы оплавились, загибаясь книзу раскаленным металлом.

— Прошу, судари, ни к чему геройствовать. — Я остановился в трех шагах. — Все, что за этой дверью, принадлежит короне. А жизнь — ваша. И не стоит рисковать ею без надобности.

Рядовой — совсем юный, с едва заметным пушком на щеках — нахмурился, но дергаться не стал. Осторожно опустил изуродованный штуцер на пол и, выпрямившись, поднял руки вверх. Видимо, благоразумно рассудив, что долг службы не подразумевает необходимости драться с Одаренным, враги которого обычно не заживаются на белом свете.

Однако второй, усатый мужик с унтер-офицерскими погонами и тяжелым упрямым лицом, шагнул мне навстречу. С обреченным видом, явно не надеясь даже задержать столь грозного противника — но все-таки замахнулся прикладом.

Не попал. Я отвел оружие в сторону и ударил унтера под дых — коротко, без замаха. Тот охнул и осел на колени, вцепившись в живот.

— Похвальная отвага. — Я наклонился к нему и легонько потрепал по плечу. — Как только освободитесь от военной службы — а это, полагаю, после сегодняшнего случится весьма скоро — непременно обратитесь к моему дяде. Нам в дружине нужны такие люди.

Унтер поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде в равной степени смешалось удивление, недоверие и что-то похожее на восторг. А со стороны рядового вдруг послышалось обиженное сопение — однако демонстрировать мужество было уже слишком поздно.

С дверью пришлось повозиться подольше, чем с людьми — она не только оказалась куда толще и тяжелее решетки, но еще и была заперта на два замка сразу. Я не стал выцеливать хитрые механизмы, скрытые под пластинами — просто расплавил петли. Первородное пламя сработало не хуже лазерного резака и прошло сквозь металл, как нож сквозь масло. Сталь раскалилась докрасна, дверь с жалобным стоном брызнула искрами, повисла на нижней петле, а потом и вовсе рухнула на пол, громыхнув так, что зазвенело в ушах.

— Прошу за мной, судари… и сударыня. — Я поправил лацканы пальто и улыбнулся Галке. — Осталось совсем немного.

За дверью нас ожидал сейф. Стальной, приземистый и такой тяжелый и громоздкий, что он давным-давно врос в каменный пол. Только металл, никаких чар. К счастью — иначе пришлось бы тащить сюда Воскресенского. Или Борменталя — тот наверняка бы не отказался, даже рискуя карьерой ученого.

Я опустился на корточки и коснулся сейфа обеими ладонями. Сталь покраснела, потом побелела, потекла, и где-то через полминуты я отделил и отставил в сторону дверцу — здоровенную, в два пальца толщиной. Внутри на нижней полке лежали знакомые мешочки с золотом и пачки ассигнаций. Много — видимо, богатство копилось тут чуть ли не целый месяц.

— Ничего себе… — Аскольд шумно выдохнул через нос. — Тут тысяч на пятьдесят будет, не меньше.

— Нашел чему удивляться, — отозвался насмешливый голос. — Бумажки какие-то… Я-то думала — патроны. Или хотя бы сахар.

Я молча улыбнулся. Галка прожила на Пограничье уже не один месяц, но почему-то до сих пор так и не привыкла к мысли, что в мире людей… обычных, нормальных людей, а не таежных бродяг, которые ездят верхом на огнедышащих ящерах, есть такая штука, как деньги. И что клочок бумаги с портретом давно усопшего государя может стоить куда больше пары банок тушенки, револьвера или ножа из отличной стали.

Зато остальные наверняка уже успели подумать, что можно прихватить из сейфа побольше — раз уж все равно и так устроили налет на государеву контору.

— Отставить, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы пришли не грабить отечество, а лишь взять взаймы. То, что непременно вернем на место.

Я потянулся к верхней полке, достал коробочку, и стенки сейфа озарило свечение — теплое, живое, с оранжево-желтым отливом. Жив-камень слишком много времени провел рядом со мной, и аспект Огня еще не успел развеяться — сиял точно так же, как пару недель назад, когда я принес сюда сокровище, добытое в вотчине Зубовых.

— Ваше сиятельство… откуда вы знали, что он все еще здесь? — Сокол смотрел на жив-камень, а потом на меня — выжидающе прищурившись. — Его могли давно отправить в Москву.

Я усмехнулся себе под нос, но ничего не ответил. Незачем без надобности разглашать тайны — особенно такие незамысловатые, как мелкий чиновник в Приказе, падкий на деньги. Который, собственно, и поведал, что жив-камень пока остается в Орешке. То ли император решил, что такому сокровищу безопаснее здесь, подальше от загребущих лап столичных князей, то ли имел намерение усилить гарнизон крепости.

Пути государя неисповедимы — но хорошо, что на этот раз они сработали мне на руку.

Я убрал жив-камень за пазуху, и Основа откликнулась на прикосновение, потянувшись к нему, как к родному.

— Вот, пожалуй, и все. — Я поднялся на ноги. — Пора откланяться. Боюсь, кто-нибудь в казарме уже сообразил, что мы приехали не просто пройтись вдоль набережной среди ночи.

Мы направились обратно — мимо солдат, мимо опрокинутой двери, через решетку. В зале на втором этаже Жихарь все так же подпирал стену, и, судя по лицу, последние десять минут дались ему тяжелее любого боя.

— Еще раз извиняюсь за предоставленные неудобства, ваше благородие, — сказал я Шмидту, который так и маячил где-то у двери в кабинет, прижимая к груди бумаги. — Можете продолжать работу. Клянусь, больше мы вас не потревожим.

— Вы… — Шмидт трясущейся рукой поправил очки, которые за мое отсутствие успели сползти на самый кончик вспотевшего носа. — Вы ответите за это, ваше сиятельство!

— Непременно, — согласился я. — Но, смею надеяться, все же не сегодня.

Однако моим надеждам все же не суждено было сбыться. Когда мы вышли на улицу, по пути прихватив на первом этаже Василия, нас уже ждали.

Я почувствовал это даже раньше, чем увидел солдат, спрятавшихся за машинами. Человек десять, не больше — и ни один не горел желанием стрелять. Урусов мялся где-то на заднем плане в расстегнутой шинели и выглядел так, будто с искренним удовольствием оказался бы сейчас где угодно — лишь бы подальше от набережной и Таежного приказал.