Безмятежной — и беззащитной от шпионов, разведчиков и еще Матерь знает кого.

Господский дом показался за поворотом — двухэтажный, деревянный, с темной крышей и широким крыльцом. Я остановил машину у ограды, заглушил мотор и, выбираясь из-за руля, невольно поднял глаза.

Окно на втором этаже — то самое, где я впервые увидел Елену — было плотно зашторено. Хозяйка то ли отправилась куда-то по своим делам, то ли так и не сменила гнев на милость и даже не собиралась меня поприветствовать.

Если так — ее дело. А у меня сейчас хватает дел и поважнее.

Я уже направился к крыльцу, когда из-за дома вдруг донесся лязг и тяжелый металлический грохот — будто кто-то уронил инструмент на лист железа в кузне. Я метнулся на звук, на ходу зажигая огонь в руках, и обогнул угол.

Но драться, к счастью, оказалось не с кем.

На заднем дворе, между сараем и забором, стоял Руевит. А точнее — двигался, медленно и осторожно переставляя ноги, от которых мерзлая земля вздрагивала при каждом шаге.

Волот Горчакова выглядел уже не таким жалким, как в прошлый раз: новые нагрудные пластины, которые я выковал из кресбулата, поблескивали тусклым серебром на фоне старого железа, а левый наплечник встал на место, как влитой. Правда, всю остальную броню собрали буквально из чего попало: чуть ли не половина доспехов Руевита не так давно была самыми обычными кусками металла, наспех соединенными швами сварки и местами проеденными ржавчиной чуть ли не насквозь. Покрытые темными подтеками сочленения поскрипывали, зато теперь хотя бы работали — четко, без заминки.

Машина ожила, и даже орнамент на поясе — черепа, вплетенные в грубую вязь — грозно поблескивали, будто напоминая случайному зрителю, что перед ним. Древний мастер, создавший волота, не оставил сомнений в том, для чего он предназначен: никакой позолоты, никаких украшений — только смерть.

Я остановился и какое-то время просто смотрел. Когда я видел Руевита в последний раз, он стоял в сарае мертвым железным скелетом — ржавым, изуродованным, с потухшими чарами, которые едва отзывались на прикосновение Дара. Сейчас волот снова шагал. Земля дрожала у него под ногами, и в каждом движении, даже неуклюжем и осторожном, чувствовалась сила, от которой по спине пробегал холодок.

Недобрая сила — как и все, что было связано с именем давно забытого бога войны, которому даже варяги предпочитали не обращаться без крайней надобности.

Чары я почувствовал еще до того, как подошел ближе. Воскресенский подлатал их на совесть, и жив-камень Белозерского мягко пульсировал в груди Руевита, разгоняя энергию по металлическим жилам.

— Доброго дня, Ольгерд Святославович. — Я погасил огонь в руке. — Я думал спросить, как вы поладили с машиной, но, похоже, это уже незачем.

Волот принял хозяина, подчинившись наследнику древних князей, для которых его когда-то и создали. Да разве и могло быть иначе? Это двое полноценно познакомились не так уж давно, но уже казались продолжением друг друга. Почти одним целым.

Из одного материала. Таких людей, как Горчаков, наверняка тоже ковали из стали.

Руевит был куда крупнее Святогора — и казался бы еще выше, если бы хозяин надел шлем. Но старик предпочел обойтись без него, и его голова — седые космы и борода с раздвоенной косицей — казалась крохотной на фоне гигантского металлического тела. Волот двигался медленно, пробуя то одну руку, то другую, и каждое движение сопровождалось скрежетом и лязгом. Но подчинялся — я видел это по тому, как плавно разворачивались плечи и как уверенно огромные ноги находили опору на мерзлой земле.

— Поладали? Как будто. — И без того зычный голос Горчакова загудел эхом под нагрудными пластинами. — Но все же помоги мне вылезти из этой штуковины, Игорь. Негоже встречать гостя в доспехах.

Руевит недовольно щелкнул чем-то внутри, осел, будто ссутулившись — и замер. Чары погасли не сразу: жив-камень еще пульсировал, медленно затухая, когда я подошел сзади и принялся помогать Горчакову выбраться. Пластины на спине держались на честном слове — несколько движений, и старик оказался на земле. Тяжело выдохнул, расправил плечи и покрутился на месте, разминаясь.

— Пойдем в дом, — Горчаков хлопнул меня по спине так, что ребра внутри протестующе заныли. — Выпьем по кружечке меда. Я как раз отыскал в подвале бочонок.

К крыльцу мы шагали без спешки и разговоров. Только снег похрустывал под ногами, и с крыши сарая срывались капли. Тут тоже подтаяло, хоть и не так сильно, как в Гатчине — Ижора стояла под самым боком у Тайги. Из трубы господского дома тянулся дымок, пахло березовыми дровами и чем-то вроде щей — кто-то из прислуги готовил обед.

Горчаков молчал, но молчал по-хорошему — так молчат люди, которым не нужно заполнять тишину ненужными словами. Шагал широко, не торопясь, привычно огибая лужи, и только у самого крыльца вдруг обернулся.

— Как Аскольд? — спросил он. — Я слышал, что у него уже четвертый ранг. В его годы, конечно, невозможно, и все же…

— Сейчас возможно и не такое, Ольгерд Святославович. — Я усмехнулся. — Уж не знаю, почему он сам не…

Договорить я не успел.

Сначала откуда-то из села донесся шум мотора — тяжелый, уверенный, явно не от грузовика. А через мгновение на нас накатила волна магической мощи, от которой воздух загустел и Основа откликнулась сама, без приказа, разом обострив все чувства и залив в кончики пальцев боевые заклинания.

Дар я узнал еще до того, как черный внедорожник показался на улице и рванул к господскому дому.

Годунов.

Горчаков остановился. Посмотрел на машину, потом на меня, и я увидел, как в его глазах засверкали ледяные искорки аспекта. Ни удивления, ни страха — только холодная готовность человека, который провел в боях больше лет, чем иные живут на свете.

Со всех сторон к ограде уже бежали гридни — с оружием, кто в чем был. Но старик вскинул руку и коротко рявкнул:

— Не стрелять!

Внедорожник затормозил у крыльца, взрыхлив колесами талый снег, и из него чуть ли не на ходу выскочил Годунов. Нисколько не похожий на высокомерного и сдержанного столичного князя, которого я имел сомнительное удовольствие наблюдать в кабинете Орлова. Без галстука, в расстегнутой шинели поверх пиджака, с взъерошенными волосами — его сиятельство явно собирался в спешке.

— Вы! — Годунов шагнул ко мне, и его глаза без всякой магии полыхнули алыми угольками. — Не сомневался, что найду вас здесь, Игорь Данилович!

В прошлую нашу встречу он был спокоен, уверен и даже нарочито учтив. Сейчас от учтивости не осталось и следа. Либо его сиятельству уже успели доложить, либо… Впрочем, нет — других вариантов определенно не имелось. Не знаю, что бы Годунов устроил, вздумай я и правда повесить соглядатаев на сосне у дороги в Елизаветино, но даже их арест заставил его сорваться и лично примчаться в Ижору, чтобы…

Чтобы что?

— Доброго дня, Федор Борисович. — Я засунул руки в карманы и чуть склонил голову. — Прошу, не стоит так напрягаться. Получить удар в вашем возрасте непросто, но вы весьма уверенно к этому идете.

Годунов шумно выдохнул, и его дар чуть улегся — не погас, а скорее успокоился и снялся со взвода, как револьвер, который опустили стволом вниз, но еще не убрали в кобуру.

— Как вы посмели задержать моих людей⁈

— Думаете, мне стоило поступить иначе? — Я пожал плечами. — К примеру — вздернуть их? На своей земле я был бы в своем праве.

— Гатчина — не ваша земля. — Годунов сделал еще шаг. — Она принадлежит роду Зубовых. Или вы сегодня же не освободите моих людей, или…

— Или что, ваше сиятельство? — Я посмотрел ему в глаза. — Мне даже интересно будет узнать, чем вы еще не угрожали.

Годунов снова налился мощью — разом, будто кто-то отпустил пружину. Хлестнул волной, от которой у гридней дрогнули руки на штуцерах. На одно мгновение мне показалось, что он сейчас ударит.

А я отвечу. Со всей яростью, которая понемногу поднималась где-то внутри раскаленной алой волной. Той силой, с которой может и не совладать даже высший аспект. Мощь Стража против умения Одаренного с рангом Магистра — неплохой расклад. Пожалуй, даже красивый, с неизвестным исходом — и для одного из нас все закончится прямо здесь, во дворе Горчаковых, на талом снегу между крыльцом и забором.