Живые, светлые, с ледяными искорками в глубине синевы. Только теперь эти искорки горели ярче, чем прежде — куда ярче. Аспект, взятый в бою с таежным чудищем, обживался в Основе, хоть ей это и давалось нелегко.

— Игорь Данилович… — Голос звучал хрипло, еле слышно. Аскольд попытался приподняться на локте, и я придержал его за плечо. — Простите. Я не…

— Лежи.

— Простите, — повторил он упрямо. Уставился в брезентовый потолок, сглотнул. — Не удержал. Слишком много было, я не смог…

— Никто бы не смог. И твоей вины здесь нет. — Я сел ровно и откинулся назад, прислонившись спиной к вбитому в мерзлую землю колышку. — Это я должен был подумать, что аспекта твари хватит на троих.

Магия огненного ящера едва не поджарила мне внутренности — и это с уверенным третьим рангом, уже готовым перейти во второй. Тогда, на охоте, казалось, что тело просто расплавится изнутри, и Основа выла от напряжения, пытаясь переварить то, что в нее влили. Слишком много — даже для Стража.

А ведь птица была ничуть не слабее. Поменьше ящера размерами, но по рангу и количеству магии, запертой в теле, ему не уступала. А может, и превосходила — и все это обрушилось на мальчишку, которому едва стукнуло пятнадцать.

Аскольд покосился на меня с сомнением. Видимо, пытался понять, действительно ли я признаю свою ошибку, или просто успокаиваю бездарного юнца, не сумевшего собрать всю драгоценную магию, которая могла достаться кому-то другому — более сильному и опытному.

— Все нормально. — Я чуть сдвинул брови. — Даже для взрослого Одаренного столько аспекта одним глотком — слишком много, а тебе и подавно. Но Основа справилась. Раз ты до сих пор дышишь — значит, приняла. Теперь отдыхай.

Аскольд хотел что-то возразить, но я снова нахмурился, и он тут же стих. Закрыл глаза, натянул одеяло до подбородка и заворочался, устраиваясь поудобнее. Кто-то из солдат уже тащил ко входу в палатку котелок с кипятком — значит, чай будет. Горячий, крепкий, с сахаром. А может, и медом — если кто-то догадался прихватить баночку.

Я провозился два с лишним часа, но теперь опасность миновала. Парень выживет. И не просто выживет: когда Основа переварит подарок, двадцать три кольца и неполный пятый ранг останутся воспоминанием. Аскольд одним махом возьмет четвертый. Кое-кто из молодых офицеров, которых Урусов ссудил нам в Орешке, о таком скачке пока мог только мечтать.

Горчаков будет доволен. Если, конечно, не узнает, что я едва не угробил ему единственного наследника.

Снаружи было холодно и уже начало темнеть, но работа кипела вовсю. Пока я возился с Аскольдом, соседнюю палату — огромную, на все отделение солдат — успели обложить еловым лапником в два слоя, а поверх накидать снега — получилось что-то вроде вроде берлоги, из которой торчал только полог входа и жестяная труба, выведенная через отверстие в брезенте. Дым лениво тянулся вверх — значит, внутри уже было тепло. Ну, или хотя бы терпимо — для начала.

Похоже, Рахметов прекрасно справился и без меня: лагерь еще не выглядел крепостью — но уже перестал казаться привалом. На склоне у гряды валунов трое солдат рубили сосны: не все подряд, а выбирая стволы потоньше, в руку толщиной, и укладывали их рядами — то ли для частокола, то еще для чего-то.

Чуть выше по склону двое копали. Вернее, долбили мерзлую землю штыковыми лопатами. Наверняка готовили яму для отхожего места — поручик производил впечатление человека, который скорее сам ляжет спать прямо на снегу, чем допустит, чтобы его солдаты гадили где попало.

Иван таскал из грузовика ящики, которые Боровик выделил нам в дорогу — патроны, сухие пайки, керосин для ламп. Седой помогал: оба работали молча, без суеты, и у входа в третью палатку — ту, что отвели под склад — уже вовсю росли ровные штабели.

А Борменталь занимался чем-то своим. Опустился на корточки между палатками и неторопливо водил ладонями над утоптанным снегом. Никакой магии я не чувствовал — видимо — видимо, она была настолько тонкой, что пряталась за могучим фоном Тайги — но отсюда казалось, что прямо под пальцами проступают белесые линии

Чары. Наверняка стабилизирующий контур — вроде того, что Воскресенский сплел вокруг крепости Боровика. Может, не такой большой и могучий, но способный защитить от Тайги хотя бы патроны, оружие и припасы. Без него штуцера придется чистить и смазывать чуть ли не три раза в сутки, и их все равно рано или поздно начнет понемногу точить ржавчина.

Правильно все-таки Борменталь с нами напросился. Хороший парень. Пожалуй, один из самых талантливых птенцов Воскресенского — и уж точно самый крепкий. Не всякий столичный ученый добровольно поедет в Тайгу, да еще и возьмет в руки оружие. Я не забыл, как он отстреливал упырей из крохотного револьвера, который таскал в кармане пальто — спокойно, методично, будто вел лабораторный эксперимент.

— Иван Арнольдович, — окликнул я. — Можно полюбопытствовать — как ваши успехи?

— Средне. Фон очень сильный — но справлюсь. — Борменталь даже не поднял головы. — Часа через два закончу первый контур, ваше сиятельство. Потом поставлю второй — уже вокруг лагеря. Тварей помельче отпугнет. От крупных не спасет, но хотя бы предупредит — поручик узнает, если кто-нибудь сунется.

Вокруг лагеря… Немало. Я и не думал, что Борменталь способен управиться с контуром такого размера и силы. Изначально его присутствие здесь подразумевало только возню с записями и приборами, которые приехали в грузовике, но и от работы ученик Воскресенского явно не бегал. Разве что выбрал вместо топора или лопаты другой инструмент — куда более изящный и могучий.

Линии под руками Борменталя засияли чуть ярче — значит, мана шла ровно, без рывков. Я бы так точно не сумел — так что решил не мешать и зашагал дальше, за палатки.

Лагерь жил своей жизнью: стучали топоры, скрипел снег под сапогами, кто-то негромко ругался у костра — то ли подпалил рукавицу, то ли обжегся о котелок. Обычная армейская суета, в которой нет ничего героического, но без которой ни одна экспедиция не продержится и трех дней.

Все шло как надо. Можно выдохнуть — хотя бы на минуту.

Я поднялся чуть выше — туда, где камни расступались и поверх сосен на дальнем склоне открывался вид на север. Дуб остался правее — его корявый ствол чернел на фоне неба, которое уже густело, наливаясь сизым сумраком и готовясь к ночи. Закат догорал, и последние розоватые отблески ложились на верхушки сосен, не добираясь до земли.

Тайга лежала внизу подо мной — огромная, темная и молчаливая. Отсюда, с высоты Подковы, она казалась не лесом, а целым миром: бескрайним морем деревьев, уходящим к горизонту, где небо сливалось с заснеженной хвоей, и различить их было уже невозможно. Ближе к Подкове сосны стояли густо, но дальше на север чуть редели — и там над ними поднимались другие. Выше, толще — и еще темнее. Великаны со стволами в два обхвата обхвата с кронами, похожими на грозовые тучи, зависшие над землей.

Где-то там, за этими великанами, пряталось озеро. То самое, что было отмечено на карте отца — неровный овал с пометкой рядом: крохотный квадратик с перечеркнутыми линиями. Рубежный камень. Скала с письменами, до которой мы доберемся уже ближе к весне, когда дни станут длиннее, а мороз хоть немного отпустит.

Запретные места, куда человеку дороги нет — и не потому, что кто-то запретил или из-за древних суеверий. Тайга сама решает, кого пускать. И умеет наказывать тех, кто ослушался.

Мысль оказалась такой острой и тревожной, что на мгновение мне почудился каркающий голос — хриплый, чуть насмешливый, с той самой интонацией, которую ни с чем не спутаешь. Я даже обернулся, обшарив взглядом камни и стволы за спиной.

Никого. Ни единой живой души, кроме моей собственной. Молчан умел появляться из ниоткуда — но сегодня, видимо, решил…

— Ваше сиятельство!

Этот голос был настоящий — и совсем не каркающий. Рахметов стоял чуть ниже по склону, а рядом с ним — Седой, с «Холландом» на ремне и выражением лица, которое явно предвещало… Нет, не неприятности — скорее очередную загадку.