Высоко, очень высоко — будто кто-то не поленился снимать камерой с дирижабля. Впрочем старик Годунов наверняка обошелся без таких сложностей — раз уж сумел транслировать себя через латунный ящик на несколько десятков, если не целую сотню километров Тайги.

Я узнал Орешек сразу. По устью Невы, по очертаниям моста и набережной, по крышам армейских казарм и Таежного приказа, которые с такой высоты казались почти игрушечными. А за ними мелькнула крепость — древняя твердыня над гладью Ладоги с пушками на стенах. Орудия, как и всегда, были нацелены на берег вдалеке.

Беда пришла совсем не оттуда, откуда ее всегда ждали.

Город сражался — и проигрывал. По улицам метались фигурки, крохотные с такой высоты — но я все же различал мундиры урядников, солдатскую форму и блеск штыков на штуцерах. Вспышки выстрелов и яркое пламя боевых заклинаний — все вперемешку. Защитники Орешка отступали, но кое-где на перекрестках еще держались перегораживая улицы машинами и перевернутыми телегами. Отбивались, как могли — и все же их сил явно не хватило остановить обрушившуюся прямо с небес смерть.

Бесы работали слаженно, парами и тройками, сжигая метавшиеся среди домов силуэты один за другим. Настоящие, зрелые твари — не те уродцы, которых мы давили полчаса назад. Они пикировали с крыш, хлестали алыми лучами, понемногу опустошая улицы, на которых уже появились люди в черном камуфляже.

Атака с воздуха сделала свое дело — и теперь в бой шла пехота. Бойцы с годуновскими шевронами шагали, не скрываясь, лишь изредка поднимая штуцера пристрелить кого-то из выживших. Бояться им было уже нечего — самая сложная работа доставалась тем, кто не боялся ни пуль, ни боевых заклинаний.

К ратуше ползла огромная тварь. Огромная черная клякса, сросшаяся из нескольких бесов — вроде той, что спалили телохранители императора, но куда больше и сильнее. Летать туша такого размера, конечно же, не могла, но конечности двигались слаженно, и она перла по улице, сгребая все на своем пути — телеги, обломки, тела — и мертвые и еще живые. Под ее весом стены домов проминались внутрь, будто картонные, камни разлетались, а пыль взвивалась до третьего этажа, понемногу зависая над улицами густой серой тучей.

А потом я увидел Орлова.

Он стоял на перекрестке — один, в расстегнутом плаще, сжимая в руках трость с сияющим магией набалдашником. Вокруг вперемежку лежали тела людей и чудовищ, а мостовая дымилась от ударов, которыми Одаренные сумели разметать первую волну бесов.

Орлов не бежал — и не оттого, что искалеченная нога едва ли дала бы ему уйти далеко. Он сражался за свой город и с казнокрадами-чинушами, и с местными толстосумами, привыкшими жить по старому, и с полчищем мертвецов, что пришло с севера в конце зимы.

Не отступил и теперь — и мгновение показалось, что Орлов справится, выстоит там, где любой другой уже превратился бы в дымящуюся горстку пепла.

Но огромная тварь плюнула алым огнем сразу из нескольких голов. Магический щит на мгновение вспыхнул, закрывая сгорбленную фигуру — и тут же исчез, разбрызгивая по мостовой горячие искры. Удар швырнул Орлова спиной в стену ратуши — и тот остался лежать без движения.

Только на кончике сломанной надове трости еще теплилась искорка аспекта, понемногу угасая.

Жив-камень в груди снова полыхнул жаром, и Святогор загудел, напрягая скрытые под броней металлические мускулы — все до единого. Древние чары сплетались с моей собственной злобой, и машина рвалась вперед — снести чертов ящик, проломить стену пещеры и пройти через Тайгу до самого Орешка.

Но спешить нам было уже некуда — и незачем.

Изображение дрогнуло и погасло. Стены пещеры вернулись — влажный камень, полумрак, и вместо неба над головой — снова низкий потолок, с которого капала вода. Годунов появился перед императором в той же позе, что раньше: тощий и прямой, с руками за спиной. Будто профессор из московской академии, который только что показал аудитории наглядный материал — и теперь готовился дальше читать свою лекцию.

— Полагаю, вы видели достаточно, судари. — Голос звучал ровно и монотонно, без тени эмоции — даже Лора по сравнению с Годуновым показалась бы образцом неподдельного сочувствия. — Я изо всех сил старался обойтись без лишних жертв, но, боюсь, это было невозможно. Люди полковника Урусова сражались отважно, однако они не в силах противостоять моей армии.

В пещере воцарилась тишина — абсолютная, гробовая, но оглушающая сильнее любого грохота. Телохранители императора смотрели в камень под ногами. Руевит не шевелился — застыл вместе с хозяином неподвижной громадой из кресбулата и стали, и только блеск в прорезях шлема выдавал скрытую под броней ярость. Солдаты и гридни один за другим опускали штуцера, и только Жихарь все еще целился в почти неподвижную фигуру в полумраке, будто забыв, что пуля не сможет навредить тому, кого здесь нет.

— Моя армия атаковала древнюю твердыню, — снова заговорил Годунов, — которую защищали самые опытные и отважные люди во всей Империи. Атаковала — и победила.

Старик сделал долгую, почти театральную паузу. Нарочно тянул, давая словам не просто упасть, а лечь каменной кладкой. Фундаментом той жути, которую он еще только собирался сказать — и к которой готовил нас заранее.

— Разумеется, никому бы не пришло в голову направить орудия крепости на город. Орешек сопротивлялся недолго — едва ли полчаса.

— Зачем⁈ — Голос императора зазвенел, едва не срываясь в писк. Слова вырвались прежде, чем его величество успел подумать, что Годунов не может его услышать. — Борис Федорович, ради Матери — объясните, чего ради вы…

Бесполезно. Годунов смотрел мимо нас — черные провалы скользили по пустоте, и послание, произнесенное далеко отсюда черт знает где, продолжало звучать. То ли надгробной речью, то ли похоронным набатом над теми, кто нашел в себе достаточно отваги, чтобы схватиться с почти неуязвимыми тварями, плюющими алым огнем.

Годунова не беспокоила участь людей — и уж тем более его не беспокоило, что мы чувствовали, стоя в этой проклятой пещере среди пустых клеток и мертвых бесов.

— А теперь, когда вы имели возможность убедиться в могуществе моих созданий, — Старик чуть склонил голову, — позвольте объяснить, зачем я занял город. Ответ прост: мне нужно было продемонстрировать, что может армия, где обычных людей со штуцерами и картечницами сменили те, кому не страшны ни клинки, ни пули, ни даже магия — самое могучее оружие Одаренных. Надеюсь, вы впечатлены, судари. — Годунов едва заметно улыбнулся. — И еще больше надеюсь, что мои условия не покажутся вам…

— Условия? — Голос Меншикова загремел из-под брони волота. — Старый огрызок собирается торговаться⁈

— Увы, мне пришлось пойти на крайние меры. — Годунов будто услышал — а может, заранее знал, что кто-нибудь не выдержит. — Будь у меня чуть больше времени, я наверняка сумел бы лично убедить его величество, что мои исследования не только пополнят кладезь знаний российской науки, но и послужат отечеству.

Император молчал. Его лицо побелело, а пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Орешек был не просто древней крепостью, а щитом, который веками стоял между Пограничьем и Тайгой.

И этот щит только что разлетелся за полчаса.

— Ваше величество! — Годунов порыскал глазами — не видя, но угадывая, где может стоять государь. — До меня неоднократно доходили слухи, что вы мечтаете о реформе армии. Мечтаете превратить славный, но безнадежно устаревший механизм в нечто новое.

Что-то на лице императора изменилось. Страх никуда не делся, но под ним шевельнулось другое — быстро, почти незаметно, как тень среди деревьев в ночной Тайге. Мелькнуло и ушло, но я успел заметить.

Старик знал, куда ударить. Может, знал задолго до того, как император позволил себе вслух мечтать, как станет штамповать херувимов в какой-нибудь засекреченной министерской лаборатории.

— И если так — новая армия уже перед вами, судари. — Годунов обвел рукой пустоту, будто бесы стояли тут же, за его плечом. — И она, как и я, готова служить отечеству. Я предлагаю… Нет, я прошу у вашего величества возможности исправить свои ошибки и искупить вину перед короной. Все, что я создал — создано ради России. И если потребуется доказать это — я докажу.