— Зрозумив.

Он не спросил, чему. Понял.

Через полчаса все семеро стояли передо мной в ходе сообщения за тыловым склоном — там, где не видно с румынской стороны. Сидоринская группа в полном составе: Калюжный, Сашка, Колька, Хасанов, Владимир, Петренко, Загоруйко.

Загоруйко стоял в конце. Лицо неподвижное, глаза опущены. Он за это утро не сказал ни слова. Совсем нелюдимый стал. Плохо. Ниче, может раскачается сейчас.

— Так, мужики. Сегодня — небольшой урок.

— Чему учить будешь? — спросил Владимир скептически.

Не очень-то нравится сорокалетнему мужику у девятнадцатилетнего ефрейтора учиться.

— Двум вещам, Володь. Первая — нашего с тобой разговора продолжение. Антиснайперская дисциплина.

Я взял в руки каску — не свою, валялась на бруствере, ничейная. Подержал перед лицом.

— Когда стреляешь через бруствер — каску над бруствером. Голова — под каску. Если каска не закрывает — бруствер досыпь. Не выглядывать выше каски. Ни на сантиметр, — помолчал, внутренне извинился перед подстреленным пехотинцем, а не снайпером Гариком и соврал во благо. — Гарик высунулся — и ушел.

Бойцы молчали. Сашка — серьёзный, кивает. Колька — глаза огромные, слушает как в школе. Калюжный — спокойно, он это и сам знает. Владимир — сдержанно, но слушает. Петренко снял каску и прикидывает. Хасанов — кивнул один раз. Загоруйко — смотрит в землю. Пускай — патроны носить будет, там под ноги смотреть и надо.

— Когда нужно посмотреть, что впереди — не из-под бруствера прямым взглядом. Сбоку, через щель. Или через перископ — у нас нет, но через каску можно: чуть-чуть наклонить, посмотреть из-под краю, а лоб остаётся за металлом. Показываю.

Я показал. Каска чуть-чуть, лоб закрыт, глаз смотрит.

— А если за бруствером кусты и выше? — спросил Сашка.

— Тогда выходи на стрельбу через щель в кустах, не сверху. Делай заранее. Если не успел — лучше не стреляй вообще, чем вылезай.

— Понял.

— Теперь — второе. Когда снаряд свистит, нужно слушать тон.

— Какой тон? — не понял Колька.

— Тонко свистит, типа как комар — летит мимо, в сторону. Не в тебя. Низкий, нарастающий — твой. Когда твой — ложись. Когда не твой — продолжай работать. Запомнить нетрудно: высокий мимо, низкий — на тебя. Но если не уверен — не рискуй, лучше лишний раз залечь.

— И ведь правда, — припомнил и понял Владимир.

— Точно! — подсуетился Сашка.

— Третье, — продолжил я. — Без героизма. Мы — на работе, мужики.

Старшие кивнули, молодежь — не поняла, но сделала вид.

Кулик появился с противоположной стороны хода сообщения. Я его не услышал — а должен был. Подошёл сзади тихо, видимо, слушал последние реплики.

— Сидорин.

— Я.

— Что показываешь?

Я обернулся, козырнул. Отделение тоже подтянулось.

— Антиснайперскую дисциплину, товарищ лейтенант. И на свист снаряда тон.

— На свист — это правильно. На каске — это тоже правильно. Кто учил?

— Сам.

— Сам.

Кулик помолчал. Прошёлся вдоль ряда. Посмотрел на Кольку, на Сашку, на остальных. На Загоруйко задержался секундой дольше.

— Сидорин.

— Я.

— Ты сейчас то же самое всему взводу рассказать сможешь?

— Так точно.

— Через час, в той же ложбине, где утром завтракали. Все три отделения выстрою. Ты — расскажешь. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Свободен.

Он пошёл дальше. Через два шага обернулся:

— Сидорин.

— Я.

— Хорошо учишь. Не зря Бережной тебя любит.

И ушёл, а я удивленно смотрел вслед Кулику.

Через час я выступал перед всем взводом — двадцать четыре человека плюс Кулик. Ни у кого сейчас штатной численности нету.

Те же два пункта, тот же тон. Рассказал и показал минут за семь, и слушали меня внимательно — Кулик за моей спиной поддерживал авторитет своим присутствием.

После этого Кулик сказал свой кусок:

— Запомнить. Высовываться выше каски — нельзя. Услышать «свой» снаряд — лечь. У кого вопросы?

Один молодой из четвёртого отделения спросил:

— А если каски нет?

— Если каски нет — сходи до старшины, а потом — ко мне, для наказания за утрату казенного имущества.

Народ гоготнул.

— Разойтись по позициям. Всё.

Когда я возвращался в свою ячейку, Колька шёл за мной.

— Дядь Вась.

— М?

— А вот вы откуда всё это знаете?

— Жизнь, Колька, — сказал я. — Жизнь и книги.

— Какие книги?

— Про войны. Гражданскую. Финскую. Про этих… как их… разведчиков. Я в детдоме много читал, делать было нечего.

— А-а.

Он шёл и думал. Через несколько шагов:

— А мне такие книги почитать дадите?

— Если найду — дам. После войны.

Колька удовлетворённо кивнул.

Полдень был тихий. Я сидел в своей ячейке, чистил мосинку. Калюжный — рядом, в соседней, тоже чистил. Хасанов — не в ячейке, остался укреплять крышу нашей землянки подручными материалами. В углу дождем размыло, капает на Петренко. И тогда оно началось.

Я услышал тонкий, нарастающий вой — и через секунду понял, что это не наш. Раньше, чем понял, я уже заорал «Ложись» и упал на дно ячейки.

— Ложи-и-и-ись!!! — раздалось и от Кулика.

Снаряды легли частые, точные. Не как в Дальнике — там по всему фронту. Здесь — по нашему правому флангу, плотно. Я лежал на дне, смотрел на каску. Каска тряслась. Земля шуршала. Я считал — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На седьмом обстрел сместился назад. На восьмом — кончился.

— К бою! — заорал Кулик.

Я вскочил к брустверу.

Они шли. Не цепью — ползли. Видимо, после Дальника поняли, что цепью бессмысленно. На этот раз — двойками, тройками, низко, через складку.

— Хасанов! — крикнул я. — Гранату дай!

— На.

Прилетела через спину. Я выдернул чеку, бросил по складке. Калюжный — слева — кинул следом свою. Сашка свою — туда же, правильно.

— По двойкам! — кричал Кулик. — Каждый — по ближайшей!

Я взял на прицел двойку метрах в ста двадцати. Один прикрывал, другой полз. Я стрелял в того, кто прикрывал — он был в более удобной позе. Попал. Передёрнул затвор, взял того, который полз. Не попал — он перекатился. Второй раз перекатиться я ему не дал.

Слева раздался страшный, надрывный, какой-то животный визг. Я обернулся.

Загоруйко стрелял в небо — винтовка почти вертикально, он жал спусковой крючок, перезаряжал и продолжал визжать. Лицо — землистого цвета, в глазах — ужас.

— Загоруйко, хорош! — крикнул я.

Он не услышал или не смог услышать. Палец нажал на крючок вхолостую, он бросил винтовку, я оценил ситуацию — враги ползут. Застрелив ближайшего, выиграл себе пару секунд, чтобы разобраться с Загоруйко. Поздно — Загоруйко уже успел выбраться из окопа и начать убегать вглубь наших позиций.

— Сто-о-ой!!! — заорал я ему вслед, но толку конечно же не было.

Из-за изгиба хода сообщения справа появился Кулик. Не глядя на меня, он встал в стойку, направил ТТ в спину Загоруйко и выстрелил. Не став досматривать, как падает тело дезертира, я повернулся к охреневшему от происходящего Сашке:

— Работай!!!

И сам последовал своему приказу, чтобы не думать о том, что это — в том числе мой залёт.

Накат длился еще минут пятнадцать. Наши пулеметы замолчали где-то через десять, и нам пришлось активнее работать ручками, гранатами, а местами — врукопашную. Оставив на поле с полсотни человек, румыны откатились. Расстреляв в спины бегущих три обоймы, я услышал команду взводного:

— Прекратить огонь!

Опустив винтовку и выдохнув, я почувствовал, что у меня по левой руке что-то течёт.

Я опустил взгляд. Рукав гимнастёрки — мокрый. На локте — дыра, и из дыры — кровь. Не сильно, не толчками — но идёт.

— Васько, — сказал Калюжный из соседней ячейки. — Ты задет?

— Чёрт, — сказал я. — Когда?

— Та я ж не знаю. Ты не упал — значит, не страшно. Покажи.