Все возвращается на круги своя. По крайней мере, так должно быть. И в некотором смысле так оно и есть.

Но в других…

Улыбка растягивает мои губы в сотый раз за сегодняшний день.

Последние две недели я проводила почти все свое свободное время с Ронаном.

Это не то, что мы планировали. Это вообще не то, что мы обсуждали. Это просто случилось, гравитация снова притянула нас друг к другу, потому что попросту говоря, ни один из нас не может держаться подальше друг от друга.

Его дом все еще представляет собой месиво из пыли и незаконченного ремонта, но начинает казаться, что теперь он видит в этом нечто большее, чем просто обязанность.

Иногда по вечерам я прихожу прямо с работы и сворачиваюсь калачиком в старом кресле, пока он красит плинтуса или латает дыры в стенах. Я наблюдаю за его руками, когда он преображает пространство, в котором работает, и наливаю ему кофе, пока мы разговариваем.

И мы много разговариваем. Обо всем. Книги, которые мы читаем. Мечты, которые у нас были. Он даже рассказывает мне о том, как провел время взаперти. С каждым разговором слова даются все легче. Через пару недель мы собираемся навестить Райли — человека, с которым я с нетерпением жду встречи после того, как услышала все о том, как он помог Ронану приспособиться к пребыванию в тюрьме… и несет ответственность за множество татуировок, покрывающих его тело.

Наши разговоры возвращают меня к тем украденным моментам, которые мы разделяли в старших классах. Когда мы были только вдвоем, обнаружив, что в мире есть еще один человек, который разделяет те же мысли, те же чувства, ту же любовь к книгам и словам.

В другие вечера он появляется в моей квартире после того, как я прихожу домой с работы, снимает толстовку и устраивается на моем диване, как будто ему там самое место. Он заключает меня в свои объятия, и мы теряемся друг в друге, погрузившись в наш собственный мир, где могут происходить чудеса.

В пятницу вечером я заснула на его диване, пока он работал наверху. Я проснулась, укрытая одеялом, с его курткой, засунутой мне под голову вместо подушки, и обнаружила, что он сидит в кресле напротив меня и просто смотрит, как я сплю, с выражением, которое я не могла прочитать.

— Как долго ты там сидишь?

— Недолго. — Но что-то в его голосе подсказало мне, что прошло больше времени, чем он хотел признать.

Мы не говорим о том, кто мы такие, в каких-либо определенных терминах. Мы не проводили границ вокруг этого. Но это уже что-то.

Это видно по тому, как он тянется к моей руке, когда отвлекается, как будто прикосновение ко мне успокаивает его. Это из-за того, что я медлю, когда становится поздно, а на следующее утро мне нужно в школу, ожидая, что он попросит меня остаться или предложит пойти со мной домой.

Во многих отношениях это отличается от того, что было раньше. Мы стали старше, надеюсь, мудрее. Нет никакой срочности или отчаяния, порожденных осознанием того, что наше время на исходе. Это просто медленное повторное открытие всего, что мы потеряли, и познание всего нового, чем мы стали.

Я ловлю себя на том, что думаю о нем в тихие моменты занятий. То, как сжимается его челюсть, когда он погружен в свои мысли, как он потирает затылок, когда чего-то избегает. Он ведет себя так, словно ожидает, что весь мир будет бороться с ним — расправил плечи, поднял подбородок, — но в тихие моменты я вижу усталость, которую он пытается скрыть, страх, что у этого есть дата окончания.

Есть и кое-что еще. Кое-что, что беспокоит меня все больше с каждым днем.

Я ни разу не видела, чтобы он брал в руки книгу или блокнот за те две недели, что мы провели вместе.

У него всегда что-нибудь было — старая книга в мягкой обложке, засунутая в карман, нацарапанные заметки на клочках бумаги. Слова были его спасением, его способом осмысления мира. Но теперь? Теперь он, кажется, избегает их.

Думаю, я заметила это, когда впервые пришла к нему домой, но не совсем запомнила. Эти пустые книжные полки, которые следовало бы заполнить. Когда я спросила, начал ли он думать о том, какими книгами он хотел бы их наполнить, он сменил тему.

Возможно, это не имеет значения. Возможно, я придаю этому слишком большое значение. Но эти вещи были определяющей частью его личности, вплетенной в то, кем он был, и без них мне кажется, что я вижу только фрагменты.

Я не знаю, то ли это потому, что он изменился, то ли потому, что он все еще не верит, что это не закончится.

Интересно, чем он занимается, когда меня нет рядом, а он не работает по дому. Он когда-нибудь сидит спокойно или заставляет себя продолжать двигаться? Интересно, тянется ли он ко мне, когда просыпается в одиночестве, так же, как я тянусь к нему.

За обедом я сижу в комнате отдыха, ковыряю свой сэндвич и вполуха слушаю, как мои коллеги обсуждают свои планы на День благодарения.

— Ты идешь к своей маме? — Спрашивает Клэр.

Я киваю, хотя на самом деле еще не решила. Она будет ждать меня.

— Я уверена, она не будет возражать, если ты возьмешь «плюс один» … если захочешь.

Я поднимаю взгляд.

— Что?

— Да ладно тебе, Лили. Вся школа видела, как он забрал тебя вчера. — Она ухмыляется. — Очень высокий, с большими татуировками, смотрит на тебя так, словно ты повесила луну на небо.

Жар заливает мое лицо.

— Это… сложно.

— Правда? — Она наклоняет голову. — Потому что с того места, где я сижу, это выглядит довольно просто.

Я хочу сказать ей, что она права. Что это просто. Я люблю его, он заботится обо мне, мы должны провести День благодарения вместе. Но слова застревают у меня в горле.

Потому что что, если я попрошу, а он скажет «нет»? Что, если приводить его в мою семью слишком рано? Мы не говорили ни об отпусках, ни о будущем, ни о том, что произойдет, когда его шесть месяцев истекут. На самом деле, мы тщательно избегали всего, что требует рассмотрения в течение пары дней.

И, может быть, в этом есть и моя вина. Может быть, я так же напугана, как и он.

Я смотрю на свой телефон, испытывая искушение написать ему и спросить, но неуверенность останавливает меня. Я не хочу слышать, как он говорит «нет». Или, возможно, я боюсь того, что это может означать, если он скажет «да».

К тому времени, когда наступает время сна, моя голова раскалывается от постоянного шума, вопросов и «Мисс Глэдвин, вы можете мне помочь?», но я все еще улыбаюсь, укутывая сонные тела одеялами и приглушая свет.

Устраиваясь за своим столом, я откидываюсь назад, закрываю глаза и позволяю тишине окутать меня. И тут мой телефон жужжит.

Я смотрю на слова, перечитывая их дважды, затем трижды. Медленно на моем лице расплывается улыбка.

Я знаю, что Эдвардс оставил ему дом, ежемесячный доход и трастовый фонд, доступ к которому он сможет получить по истечении шести месяцев. Помимо этого, Ронан говорит, что понятия не имеет, о чем еще идет речь. Но это приглашение познакомиться с ним кажется важным. Это кажется важным.

Я уже знаю свой ответ до того, как напечатаю его.

Его реакция последовала незамедлительно.

Прошло две недели после заседания совета директоров, а он все еще проверяет, все ли в порядке с тем, что меня видят с ним.

Появляются три точки, затем исчезают, затем появляются снова.

Я на секунду прижимаю телефон к груди, тепло наполняет меня, прежде чем положить его на стол. Быстрый взгляд на часы говорит мне, что до конца дня еще три часа. Но сейчас все кажется по-другому. Легче.