Его поза странная, слегка отстраненная, он наклонен в сторону. Его дыхание медленное и поверхностное. В тусклом свете я вижу капельки пота у него на виске, что не имеет никакого смысла, потому что здесь холодно. Он смотрит в окно, но его взгляд кажется расфокусированным, прикованным ни к чему.

Он не оборачивается, когда я вхожу внутрь.

— Тебе не следовало быть здесь. — Его голос ровный, бесстрастный.

Мой желудок переворачивается.

— С каких это пор?

Наступает пауза молчания, прежде чем он отвечает.

— С этого момента.

Я перевожу дыхание и ставлю флягу и пакет с едой.

— Я принесла тебе кофе.

— Я этого не хочу.

Я сглатываю, готовясь к спору.

— Ронан…

— Иди домой, мать твою.

— У меня есть кое-что…

— Убирайся отсюда к чертовой матери. Мне. Не надо. Это.

Я вздрагиваю. Он никогда раньше так со мной не разговаривал. Я придвигаюсь ближе к нему, и все его тело реагирует. Напряжение прокатывается по нему, плечи расправляются, челюсти сжимаются. Он переносит свой вес в сторону, отклоняясь от меня, но в его движениях есть такая медлительность, что в моей голове звучит тревога.

— Ты ранен?

Его голова резко поворачивается ко мне, и я ловлю дикий взгляд в его глазах, прежде чем он опускает ресницы. Но слишком поздно, я уже увидела в них остекленевшее выражение.

— Я сказал, иди домой.

— Ронан, поговори со мной.

— Тут не о чем говорить.

Все мои инстинкты кричат, что что-то не так.

— Это чушь собачья.

Эмоции мелькают на его лице — гнев, разочарование, боль и что-то еще, чего я не могу понять. Его рот кривится, и когда он заговаривает в следующий раз, его голос звучит тверже.

— Господи, блядь, Иисусе Христе, Лили. Ты чертовски утомляешь. Ты появляешься здесь ночь за ночью, ведя себя так, будто ты мне нужна. Я не могу даже дышать, блядь, без тебя рядом. Ты когда-нибудь, блядь, остановишься?

Эти слова — пощечина, которую я не ожидал услышать.

— Это не то, что я…

— Да, это так. — Его голос теперь холоднее, злее, но под ним все еще та странная невозмутимость. — Тебе нравится, что это заставляет тебя чувствовать, не так ли? Играешь спасителя. Согреваешь бедного, сломленного мальчика по ночам. Приносишь мне еду, чтобы ты могла спокойно спать в своей постели, зная, что ты хороший человек. Ты думаешь, это отличает тебя от других? Последние новости, это, блядь, не так. Это делает тебя хуже тех людей, которые просто, блядь, игнорируют меня.

Я качаю головой.

— Ронан, я никогда…

— Ты видела. Ты видишь. Ты думаешь, что видишь меня, но это не так. Ты просто видишь то, что хочешь видеть. — Его взгляд скользит к фляжке на полу, и его губы кривятся, прежде чем он смеется. — Посмотри на себя. Стоишь здесь и утверждаешь, что я неправ, когда ты принесла пакет с объедками, как будто я какая-то бездомная гребаная собака, которую ты пытаешься сохранить живой. Мне это не нужно. Ты мне на хрен не нужна.

Я не могу дышать. Мое горло сдавливают тиски. Мои глаза горят от желания заплакать, но я сдерживаю слезы. Я не буду плакать перед ним.

— Ты же не это имеешь в виду.

Его смех ироничен.

— Разве нет? — Он качает головой, движения хаотичные и отрывистые. Дрожь пробегает по нему, прежде чем он выпрямляет спину.

— Иди домой, Лили. Иди поиграй в притворство с кем-нибудь другим.

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как с ним связаться. Все, что я знаю, это то, что он отталкивает меня, и я стою перед версией Ронана, которую я не узнаю.

Его пальцы двигаются по бокам, сжимаясь в кулаки, а затем разжимаясь. Движение едва уловимое, беспокойное, как будто он даже не осознает, что делает это. Мускул напрягается на его челюсти. Его вес снова смещается, то же самое осторожное перераспределение.

Он ни разу не взглянул на меня как следует с тех пор, как я вошла.

Я пытаюсь проглотить комок в горле и делаю шаг вперед, кладя подарок, который я завернула, рядом с его одеялами. Он двигается, его тело всего на секунду покачивается навстречу моему, прежде чем он берет себя в руки. Его рука касается моего пальто, когда я выпрямляюсь, такое легкое прикосновение, что я почти пропускаю его, затем он отступает, увеличивая расстояние между нами.

— Мои родители завтра увозят меня из города. Мы всегда навещаем мамину сестру на Новый год.

— Рад за тебя. — Его голос звучит совершенно незаинтересованно, он снова смотрит в окно.

— Я просто… — Я даже не знаю, что пытаюсь сказать. Мое сердце колотится о ребра, каждый удар причиняет боль. — Я хотела, чтобы ты знал.

Он кивает, не оборачиваясь.

Я колеблюсь, ожидая чего-нибудь еще, но это все. Это все, что он мне дает. Ни последних слов, ни последнего взгляда. Только резкий вздох и движение его пальцев, прежде чем он засовывает их обратно в карманы. Я поворачиваюсь, заставляя себя уйти, мой пульс глухо стучит в ушах. Позади меня нет никакого движения. Он не просит меня остановиться и не следует за мной. Боль в моей груди становится сильнее, чем дальше я от него удаляюсь.

Когда я открываю дверь и выхожу на улицу, ветер проникает сквозь мое пальто, отчего немеет лицо, пальцы, все, кроме боли внутри меня.

Я не помню, как добралась домой. Я на автопилоте, пока мой разум прокручивает в голове его слова. Я сижу на красный свет, уставившись в никуда. Загорается зеленый. Я не замечаю этого, пока кто-то не сигналит мне сзади.

Когда я наконец въезжаю на подъездную дорожку, мне требуется четыре попытки, чтобы открыть входную дверь, потому что мои пальцы не слушаются. Я сбрасываю туфли и почти бегу в свою комнату, пока родители не увидели меня. Оказавшись внутри, я падаю на кровать, мое тело болит так, как я не могу объяснить.

Но я не плачу. Я просто смотрю в потолок и жду, когда боль в груди утихнет.

Этого не случается.

Проходят часы, а может, всего лишь минуты. Я уже не знаю. Мои конечности отяжелели, в голове шум. В конце концов усталость побеждает, и мои глаза закрываются, но сон не приносит облегчения. Это приносит сны… кошмары, в которых я стою снаружи комнаты со стеклянными стенами, в то время как Ронан медленно замерзает до смерти внутри, а люди проходят мимо, игнорируя мои крики о помощи.

Когда я просыпаюсь, за окном серый свет. Мама ходит по дому, ее голос доносится из коридора, когда она рассказывает папе о поездке к сестре. Их голоса и смех наполняют дом. Обычные звуки, обычные разговоры.

Но ничто не является нормальным. Ничто и никогда больше не будет нормальным для меня.

Я вытаскиваю себя из постели и принимаю душ, прежде чем спуститься на завтрак. Я улыбаюсь там, где это необходимо, и киваю в нужные моменты.

Мама смотрит на меня поверх своей кофейной чашки.

— Ты хорошо себя чувствуешь, милая? Ты сегодня тихая.

— Просто устала. Я не очень хорошо спала. — Это не ложь.

Она изучает меня мгновение, затем кивает.

— Ну, ты всегда можешь вздремнуть, пока мы в дороге.

В машине становится легче, потому что я сижу на заднем сиденье и могу притвориться, что читаю. Но я не могу разобрать ни одного слова на странице. Все, что я вижу, — это Ронана, стоящего там, на фабрике, и разбивающего мне сердце своими словами.

Я лезу в карман пальто за наушниками, и мои пальцы касаются бумаги. Я хмурюсь, вытаскивая ее и разворачивая. У меня сводит живот, когда я узнаю почерк.

У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить его на корабль, потерпевший крушение.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить его. Мои глаза наполняются слезами, зрение затуманивается, когда я снова перечитываю эти слова.

Я этого не понимаю. Я не понимаю его. Я не знаю, когда он это сделал и как он это сделал. Но в какой-то момент, между всеми этими словами и всеми способами, которыми он сломал меня, он сунул это мне в карман.