Когда она целует меня, все остальное исчезает. Холод, мысли о том, что мне нужно сделать, чтобы выжить. Все это исчезает под прикосновением ее губ. Она сладкая на вкус, и это заставляет меня забыть, почему я не должен этого хотеть.

Она изгибается, оседлав мои ноги, и медленно покачивает бедрами напротив меня. Перед моими глазами вспыхивают звезды. Мои пальцы скользят под ее свитер, находя теплую кожу, и она дрожит, прижимаясь ближе, пока я не чувствую, как бьется ее сердце под моей ладонью.

— Ронан. — Она оставляет поцелуи на моем подбородке. — Могу я прийти на фабрику сегодня вечером?

Мне следовало бы сказать «нет». Но ее кожа как шелк под моими пальцами, а в ее глазах обещание будущего, которое я никогда не позволял себе представить.

— Пожалуйста? — Она снова прижимается ко мне, и связные мысли рассеиваются. — Ты мне нужен.

Эти три слова уничтожают меня каждый раз. Я не должен быть нужен ей. Она не должна смотреть на меня так, как будто я что-то стоящее.

— Ладно. — Слово выходит грубым. — Сегодня вечером.

Ее улыбка разгоняет тьму внутри меня.

Позже, после школы, когда солнце садится, она приходит со своим рюкзаком и еще несколькими одеялами.

— Здесь холодно. — В ее голосе слышится беспокойство, как всегда при каждом понижении температуры с приходом зимы.

Она бросает свои вещи и движется в мои объятия, обвивая меня своими и прижимаясь ближе.

— Как ты еще не замерз?

Я не говорю ей, что боюсь. Иногда холод проникает так глубоко, что я забываю, каково это — чувствовать тепло. Вместо этого я зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхая аромат ее шампуня.

— Привык к этому.

Через мгновение она высвобождается из моих объятий и расстилает одеяла. Мы делали это достаточно часто, чтобы она знала, как создать наш собственный личный мир. Одно одеяло поверх двух, которые у меня уже есть, образуя барьер на полу, который забирает тепло. Еще два, чтобы обернуть вокруг нас. Ее рюкзак становится подушкой.

Когда она притягивает меня к себе, мир сужается до этого. Ее кожа на моей, ее руки на моем теле, ее губы находят мои. Она целует меня, разливая тепло прямо в мою кровь.

— Прикоснись ко мне. — В ее голосе слышится нужда. — Пожалуйста, Ронан.

Я просовываю руки под ее толстовку, обнаруживая обнаженную кожу. Она дрожит, когда мои холодные пальцы скользят по ней — по изгибу ее талии, по изгибам позвоночника, по всем местам, которые заставляют ее выгибаться и стонать. Мои пальцы всегда холодные в эти дни, независимо от того, как долго я нахожусь в помещении. Но она никогда не отводит от них взгляд.

— Ты опять слишком много думаешь. — Она берет мое лицо в ладони, поглаживая большими пальцами мои щеки. В тусклом свете ее глаза кажутся черными. — Останься со мной. Здесь. Сейчас.

Я ловлю ее запястье, целую точку пульса. Он бьется у меня под языком.

— Я здесь, Phare.

— Правда? — Она покачивает бедрами.

Вместо ответа я целую ее. Она раскрывается для меня, ее язык скользит по моему, когда она запускает пальцы в мои волосы. Поцелуй становится отчаянным, беспорядочным. Тепло и потребность сталкиваются.

Когда она дергает меня за волосы, я рычу ей в рот.

— Снимай. — Она тянет меня за рубашку между поцелуями. — Мне нужно чувствовать тебя.

Я позволяю ей раздеть меня, хотя и холодно, потому что это означает, что она прикоснется ко мне, и я забуду обо всем, кроме того, что она чувствует.

— Боже, посмотри на себя. — Ее пальцы находят шрам у меня под ребрами — подарок от одного из приступов ярости Рика. Но она не видит уродливых следов выживания, она видит истории. Видит меня. — Ты такой красивый.

Это слово должно заставить меня вздрогнуть. «Красивый» — не для таких парней, как я. И все же она говорит это с абсолютной убежденностью, во что верит всем сердцем.

Я снова завладеваю ее ртом, проглатывая все, что еще она могла бы сказать. Мои руки скользят вверх, пока я не обхватываю ее грудь, и она выгибается навстречу моему прикосновению с прерывистым стоном, который эхом отражается от стен.

— Ш-ш-ш. — Я улыбаюсь ей в губы. — Кто-нибудь может тебя услышать.

— Мне все равно. — Она прижимается ко мне сильнее. — Ты нужен мне. Пожалуйста.

Я снимаю с нее толстовку, оставляя ее обнаженной выше пояса. Лунный свет, проникающий через окно, серебрил ее кожу, когда она двигается. Ее соски каменеют от холода, и мурашки покрывают ее руки, но она не жалуется. Мой рот находит ее шею, нежно покусывая бьющуюся там жилку.

— Ронан, пожалуйста.

Я знаю, что ей нужно. Я выучил каждый звук, который она издает, каждое движение ее тела. Я знаю, как прикасаться к ней, пробовать ее на вкус и разбирать на части, пока она не забудет все, кроме моего имени.

Она кончает с моим именем на губах, дрожа в моих объятиях, ногти оставляют следы на моих плечах, которые останутся там и завтра. Я обнимаю ее все это время, шепча стихи ей на ухо.

После она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание замедляется. Я плотнее закутываю нас в одеяла, пытаясь согреть ее. Ее пальцы выводят узоры на моей коже.

— Скажи мне что-нибудь правдивое. — Ее слова отражаются от моей ключицы. Это наша игра, начатая в ту первую ночь, когда я не мог подобрать слов для того, что она дала мне.

— Я мечтаю об утре. — Признание вырывается прежде, чем я успеваю его уловить. — Настоящем. Не об украденных моментах перед школой. Просыпаться с тобой. Готовить кофе. Смотреть, как ты утаскиваешь кроссворд, прежде чем я успеваю до него добраться.

Она приподнимается на локте, одеяло сползает, ее глаза ищут мои.

— Да?

— Да. — Мои пальцы обводят круг вокруг ее соска. — Я мечтаю о настоящем доме. Где-нибудь с верандой, где мы могли бы сидеть под дождем и читать. О комнатах, полные книг. Кровати, которая будет нашей.

Она прижимается ко мне, кладет голову мне на грудь, ее пальцы гуляют вверх и вниз по моим ребрам. Иногда она добавляет свои собственные мечты. Сад, полный цветов и трав, кошка, которая спит в солнечных лучах, фотографии на стене, рассказывающие о нас.

— Расскажи мне еще.

Я обвиваю рукой ее талию.

— Я сохранил твою записку. Первую. О библиотечном экземпляре Стейнбека.

— Ты это сделал?

— Да. Перечитывал ее столько раз, что бумага разваливается.

— Почему? — Она сильнее наклоняется навстречу моим прикосновениям.

Потому что это был первый раз, когда кто-то увидел что-то за пределами образа, который я показал миру.

Я этого не говорю. Вместо этого я целую дорожку вдоль изгиба ее шеи.

Она издает звуки, которые эхом разносятся по комнате, мягкие и нуждающиеся. Ее пальцы снова запутываются в моих волосах, когда я опускаюсь ниже. Кончиками пальцев я рисую буквы на ее груди, животе, бедрах, в то время как мой язык и губы пробуют на вкус другие части ее тела.

— Ронан. — Он зовет меня с предыханием. — Что ты пишешь?

Я улыбаюсь, прижимаясь губами к ее коже.

— Байрона.

Целуя внутреннюю поверхность ее бедра, я продвигаюсь внутрь, пока не достигаю своей цели. Я провожу языком по ней, прижимаясь губами к ее губам.

— Она прекрасна, как ночь. — Мой язык касается ее клитора, когда я просовываю в нее два пальца. — О безоблачных краях и звездной ночи. — Я сжимаю пальцы, нащупывая то место, которое заставляет ее спину выгибаться. — И все лучшее в темном и ярком, встречается в ее облике и глазах.

Ее тихий смех переходит в стон.

— Ты и твоя поэзия.

— Ты вдохновляешь. — Она вызывает у меня желание писать бесконечные стихи о том, как лунный свет превращает ее кожу в жемчужину, как в ее глазах заключены целые вселенные и как ее прикосновения заставляют меня верить в невозможные вещи.

Мы снова растворяемся друг в друге, пока ее руки блуждают по моему телу, прижимая меня к себе, как будто она боится, что я могу исчезнуть, если она не будет держаться достаточно крепко.

Мне знакомо это чувство.

— Я хочу дать тебе больше, чем это.