Я похож на человека, который пожирает вещи. Разрушает вещи. Тот, кто не останавливается, когда знает, что должен.

Я стягиваю рубашку через голову и отбрасываю ее в сторону. Ткань влажная от пота, пропитанная ее духами. Мои руки тянутся к джинсам, дергая за пуговицы, но пальцы не слушаются, и требуется три попытки, чтобы расстегнуть их. Я все еще слишком остро ощущаю ее, испытываю боль от ее тела, прижатого ко мне.

Она не просто у меня под кожей, она врезана в мои гребаные кости.

Я включаю воду, поворачивая ручку до упора. Трубы стонут, прежде чем брызги обрушиваются вниз ледяным потоком. Я вхожу под него, позволяя ему врезаться в меня, наказывая мою горячую кожу. Холод потрясает мой организм, перехватывает дыхание, но это ни хрена не помогает.

Я много лет говорил себе, что неправильно ее помню. Что ее волосы были не того оттенка, ее голос не был таким мягким, и то, как она смотрела на меня, было все в моем воображении. Я потратил годы, убеждая себя, что преувеличил то, что она чувствовала ко мне, и представлял взгляд, которым она одарила бы меня, как будто была убеждена, что я мог бы достать до луны ради нее, если бы, черт возьми, попытался.

Она была ненастоящей.

Это то, во что я заставил себя поверить. Я должен был, иначе я бы не пережил те первые шесть месяцев.

Но мое тело помнит ее слишком хорошо. То, как сбилось ее дыхание, когда я прижался к ней, и она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. Так чертовски охотно. Как будто она уже решила, что снова принадлежит мне.

Как будто она никогда не переставала принадлежать мне.

Из моей груди вырывается стон, грубый и надломленный. Моя голова наклоняется вперед, прижимаясь лбом к плитке. Вода стекает по моим плечам и спине, ручейками по чернилам, покрывающим почти каждый дюйм моей кожи. Я хватаю мыло и тру свои руки, везде, к местам, которым она прикасалась. Моя кожа краснеет от грубого ухода, но ее аромат не исчезает. Он впитался слишком глубоко.

Роняю мыло, мои пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Мне нужно перестать думать о ней.

Мне нужно перестать хотеть ее.

Она у меня в голове, лихорадка под кожей, которую никогда не смогут вылечить никакие лекарства.

Я зажмуриваюсь, но воспоминания все равно прорываются. Ее запах. Ее тепло. Ее тихие стоны, когда я провожу пальцами по ее телу. То, как она вздрагивала, когда я засовывал их в нее. Звуки, которые она издавала, когда…

— Твою мать!

Это слово срывается с моих губ, и я бью кулаком по стене. Костяшки пальцев пронзает боль, и я радуюсь этому. Я бью снова, на этот раз сильнее, наслаждаясь звуком удара. Это то, на чем нужно сосредоточиться. Цель для ярости, которая заглушает ее.

Но даже несмотря на боль, распространяющуюся по моей руке, мое тело предает меня. Даже когда я говорю себе, что ненавижу себя за то, что сделал с ней, я все еще возбужден.

Меня тошнит от этого противоречия.

Прижимая ладонь к мокрой плитке, я опускаю другую руку, и мое дыхание сбивается, когда пальцы обхватывают член. Поглаживания быстрые, грубые, пронизанные отвращением и потребностью. Отчаянная попытка изгнать ее из моего разума.

Но я слышу ее стоны в своих ушах. Все, что я вижу за закрытыми глазами, это то, как ее тело дрожало рядом с моим, когда она сдавалась мне. И все, что я могу вспомнить, это то, как она смотрела на меня после — растерянная, обиженная и все еще жаждующая.

Я кончаю, стиснув ее имя сквозь зубы, выплевываю в равных долях проклятия и молитву, в то время как свидетельства моей слабости смываются, стекая в канализацию и оставляя меня измученным. Но стыд остается. Потому что даже это, даже ненависть к себе за то, что прикасался к ней, не мешает мне хотеть ее снова.

Я, спотыкаясь, выхожу из душа, почти не тратя времени на то, чтобы вытереться, прежде чем иду в спальню, вытаскиваю из сумки чистую одежду и натягиваю ее на себя. Джинсы прилипают к моей влажной коже.

Мне все равно.

Мне нужно выбраться из дома, из своей головы и подальше от тишины, в которой ее голос отдается слишком громким эхом.

Мое отражение насмехается надо мной, когда я провожу рукой по мокрым волосам. Татуировки покрывают каждую видимую часть моего тела, отмечая каждый урок, который я усвоил нелегким путем. Шрамы рассказывают истории, которыми я никогда не поделюсь. Но все, что я вижу, — это призрачные отпечатки ее пальцев там, где она прикасалась ко мне.

Черт.

Я разворачиваюсь и почти бегу вниз по лестнице на кухню. На стойке стоит бутылка виски, и я хватаю ее, намереваясь налить полный стакан, чтобы приглушить разум и выкинуть ее голос из головы.

Ты лжешь. Мне. Себе.

Ее слова ранили глубже, чем любое известное мне лезвие. Она видела меня насквозь. Она всегда видит меня насквозь.

Я должен выбраться из этого дома, пока не сошел с ума.

Фонарь на крыльце у Тома светится в темноте. Я не веду обычных разговоров и не выпиваю. Но тишина в моем доме душит меня, и от мысли провести еще минуту наедине со своими мыслями у меня по коже бегут мурашки.

Я оказываюсь перед его дверью и стучу, прежде чем успеваю отговорить себя от этого.

— Не думал, что ты придешь. — Том открывает дверь, на его лице явное удивление. Его взгляд падает на бутылку в моей руке, и он улыбается. — Ты пришел подготовленным.

— Мне показалось невежливым приходить с пустыми руками.

Он ухмыляется и отступает назад.

— Большинство людей приносят вино, но я определенно не жалуюсь. Заходи.

В гостиной больше людей, чем я ожидал. Голоса смешиваются со звоном бокалов. Женщина смеется над чем-то, что говорит мужчина в синем свитере. Пожилая пара сидит на диване, тихо разговаривая. Каждый инстинкт кричит мне отступить, бежать и убираться к чертовой матери, пока они не увидели слишком много.

— Возьми себе стакан. — Том указывает на барную тележку. — Кухня вон там, если хочешь льда.

Я наливаю аккуратно на два пальца, руки у меня более твердые, чем должны быть. Одного бокала мне хватит на всю ночь. Я научился пить на стройках, где пиво после работы было частью ритуала. Я могу выпить напоследок и быть общительным, не будучи глупым.

— Проводка закончена, — говорю я, когда Том спрашивает о ходе работ по дому. Мой голос звучит нормально, не выдавая хаоса в моей голове. — Следующим я перехожу к водопроводу.

— Харрис был бы доволен. — Том устраивается в кресле напротив меня.

Виски обжигает, но это не трогает узел в моей груди.

Кто-то спрашивает о крыше. Я отвечаю автоматически, рассказывая о черепице, которую нужно заменить, о прошивке дымохода. Слова даются легко — разговоры о работе, о безопасности, ничего такого, что требовало бы от меня думать о чем-либо, кроме дома.

На подлокотнике дивана сидит женщина, до меня доносится аромат ее духов. Он цветочный, достаточно близкий к аромату Лили, что на секунду выводит меня из равновесия. Я делаю еще глоток и позволяю ожогу привязать меня к этому моменту, этой комнате и этим людям, которые ничего не знают о том, что я только что сделал.

Том рассказывает историю о Беверли Уолш и сообществе соседей. Люди смеются. Я выдаю то, что могло бы сойти за улыбку, и играю роль парня, который держит себя в руках. Парень, которому место на Сидар-стрит.

Парень, который не просто трахнул пальцем единственную женщину, которую когда-либо любил, в переулке, а потом сказал ей, что она ничего не значила.

Стакан в моей руке все еще наполовину полон, когда Том предлагает снова наполнить его. Я качаю головой.

— Завтра рано вставать. Инспекция фундамента.

Это ложь. У меня нет никаких планов. Но мне нужно уйти до того, как маска треснет или кто-нибудь задаст неправильный вопрос, и я развалюсь на части в гостиной незнакомца.

— Конечно. Заходи в любое время. Дверь всегда открыта.

Холодный воздух ударяет мне в лицо, когда я выхожу на улицу, и впереди маячит мой дом, темный и пустой. Я захожу внутрь, запирая за собой дверь. Проходя через гостиную, я опускаюсь на диван, обхватываю голову руками и позволяю правде, которой избегал с тех пор, как попал в бар, овладеть мной.