Босуэлл не сразу это расслышал и отделил на слух от звериного смертного крика.

Кричала женщина.

Он выждал минуту, чтобы увериться, что не ошибся, но крик повторился, вонзаясь в виски, заставляя его самого кривиться, словно от боли. И надо было сделать что угодно, чтобы прекратить этот звук. Патрика слегка лихорадило — и от скользящего ранения в бок, и от угара боя, который еще не выветрился из головы. Из той самой головы, в которую сейчас вертелом раз за разом входил надсадный женский вопль. И это было в прямом смысле слова убийственное сочетание для графа. Он увернулся от рук МакГиллана, штопавшего ему разодранный бок, натянул рубаху, встал и двинулся к двери, на ходу прихватив клинок, однако на пороге перед ним уже стоял Болтон. Тот чутьем понял, что происходит:

— Не ходи туда, сынок!

Белокурый посмотрел на дядюшку так, словно с ним вдруг заговорила стенка:

— Что это еще значит — не ходи? Там мои люди, они заняты явно не тем, чем надо… с дороги!

— Сынок, ты ранен, отдохни, утром разберешься.

— К утру ее убьют.

— Очень может быть. Но это Приграничье, это война… и какая разница — ну, убьют. Она и так уже не выживет…

— С дороги, я сказал!

— Патрик, остановись! Ну их! Так уж принято, после наведешь свои порядки!

Но Белокурый стряхнул дядину руку с плеча, заорал:

— Уж ты-то лучше меня знаешь, что после здесь может не наступить никогда! Был приказ! Мой приказ, черти б вас взяли совсем!

И по выражению глаз его Болтон понял, что Патрик сейчас в том состоянии духа, в котором отец его, граф Адам, человек, в сущности, очень мягкий, пробивал межкомнатную деревянную перегородку ударом кулака. Первый раз мальчик так сильно напомнил ему погибшего брата. В общем, это судьба, и Хепберн Болтонский, кельт с головы до ног, в нее верил.

И потому молча отступил в сторону.

Туда, где она лежала — окровавленный, кричащий кусок мяса, который прикончат ради забавы, когда наскучит пытать — Патрик старался не смотреть. Во-первых, потому что это оскорбляло эстетическое чувство Босуэлла, во-вторых, потому что ни жалости, ни бешенства ему сейчас обнаруживать никак не следовало. Но когда он, как камень из пращи, врезался в толпу, окружившую и подзадоривавшую насильников, состоявшую почти сплошь из Маршаллов, когда без лишних слов двинул в рыло и оттащил от жертвы Джоба Маршалла — все-таки где-то на краю зрения зацепили сознание полусумасшедшие от боли, страха, унижения, отчаяния женские глаза. Глаза умиравшего животного. Чудовищная, тягостная смерть.

Наивный Джоб, надо сказать, не понял, что произошло. И хлесткий, потемневший от предельного бешенства взор Белокурого его тоже не насторожил. А потому Джоб решил перевести дело в шутку:

— Босуэлл, ты чо? Не, ну ты чо⁈ Если тебе самому не терпится, так мы пропустим!

И ближние его радостно заржали.

Тем временем Хепберны мягко расклинили толпу Маршаллов вокруг молодого графа. Патрик не видел их, но чувствовал за спиной присутствие своры Хермитейджа. Недоуменное, но присутствие, а другого ему и не было нужно сейчас. Джоба сразу он ответом не удостоил:

— Йан, Хэмиш, взять его. Робби, Том, вожжи покрепче, живо, — и уже обращаясь к насильнику. — Что, Джоб, готов для «короткой исповеди»?

— В смысле? — в тяжеловесном сознании Джоба зашевелились какие-то сомнения.

— В смысле, ты — покойник, Джоб, — и Патрик кивнул своим, — давайте, ребята, нечего ворон считать!

Хэмиш и Том двинулись на онемевшего Джоба, но им навстречу вышло не менее полудюжины Маршаллов. Младший из братьев Маршалл, Джеймс, стушевался в толпе, и Болтон понял — вот, сейчас действительно начнется. И, действительно, мгновение спустя раздался низкий грубый голос:

— За что ты поднял руку на моего брата, Хепберн?

И из недр своей банды возник Берк Маршалл собственной персоной. Вот и встретились лицом к лицу. Весь поход Берк совался впереди предводителя, пытался оттереть Патрика в сторону всеми правдами-неправдами, на людях объясняя своеволие большей опытностью, за спиной — сквернословя про королевского любимчика. Босуэлл закрывал на это глаза только потому, что Болтон утверждал, что «да, Маршаллы — они, говнюки, такие», но сейчас-то уже не было шанса разойтись мирно.

— За что, я спрашиваю? — громче повторил Берк.

— Он пренебрег моим приказом. Он будет повешен.

— А кто ты таков, Хепберн, чтобы отдавать нам приказы? Чтобы вешать моих людей? Ты не имеешь права…

— Как раз имею. Кроме того, что Хепберн, я — Босуэлл. И это моя земля. И я — Хранитель Марки, Берк, я имею здесь право на всё.

— Нет, пацан, это ты так считаешь. Нашим лэрдом не станешь просто потому, что ты тут родился. Или потому, что подмахнул кому надо, там, при дворе. Поэтому засунь-ка свои приказы…

Белокурый чуть приподнял левую бровь:

— Да ну? Версия интересная. Трепаться хватит, вынимай клинок, поглядим, у кого длиннее.

— Стану я еще драться с тобой, щенок! Только добрый меч марать!

— Станешь. И сперва я убью тебя — за то, что усомнился в моем праве, а после повешу твоего брата — за неподчинение и в назидание прочим. Уж прости, Берк, — ухмыльнулся Белокурый и с особым наслаждением прибавил любимую фразу грозного сэра Финнарта. — Ничего личного.

— За бабу? — удивился Берк. — За дешевую подстилку⁈ Ты не рехнулся ли, малыш?

— За слово Босуэлла. Ты не поверишь, мне плевать, к чему бы оно не относилось… Берк, вели своим расступиться, пока не поздно, выдай мне Джоба — уйдешь невредим.

— Да ты впрямь чокнутый, Босуэлл! — расхохотался Берк. — Коли тебе нужен Джоб, ступай да возьми его!

Маршаллы подтянулись ближе к своим главарям. Босуэлл в одиночку сделал им шаг навстречу.

— Пат-рик-не-на-до! — одними губами произнес лорд Болтон, чутьем понимая: все бесполезно, это конец. Но вышел вслед за племянником, крепко уперся стопами в землю и положил большие ладони на рукоять бастарда — по правую руку от Босуэлла.

Из полутьмы к огню жаровни молча выдвинулся рослый Джон Бинстон и встал у Патрика за спиной — кузен открыто сделал свой выбор и добровольно, безмолвно, как телохранитель, принял на себя защиту главы семьи. Тихо, точно кот, из темного угла скользнул узколицый Роберт Эллиот и занял место по левую руку молодого графа.

Свора Хермитейджа встрепенулась, Бинстонские на шаг перетекли ближе к костровищу. Эллиоты возроптали, но не шелохнулись. Если они пойдут за Патриком, то надежда еще есть, конечно, но…

— Так, — ухмыльнулся Маршалл, — отлично, отлично. Старик, пацан и содомит — это все, кем ты можешь похвалиться?

В сущности, это была очень глупая смерть для третьего Босуэлла — не войти в соглашение с подельниками по вопросу, насиловать чужих баб или нет. Как будто баба — не обычный военный трофей! Чтобы отвлечься и освободить голову перед боем, Болтон принялся вспоминать последовательно точную численность гарнизонов Хермитейджа, Крайтона и Хейлса. В подсчете он сбился, и это разозлило его еще больше. А четвертым графом Босуэллом станет, по-видимому, бедняга Уилл Ролландстон, потому что они с третьим сейчас полягут рядышком вот ни за полпенни.

— Клинок, — негромко повторил Патрик, — вынимай клинок, Берк, хватит трепаться. Мне не терпится увидеть, какого цвета у тебя потроха…

И сам лениво, не торопясь, потащил бастард из ножен, разминая правую руку, медленно, сочно провернул восьмерку перед собой, а в левой руке его словно из воздуха возникла дага. И вновь с ледяным спокойствием посмотрел на Берка Маршалла.

Тут только Берк понял, что молодой Босуэлл не шутит ни в малой степени. Что это не гонор, не бахвальство, не опьянение прошедшим боем, не внезапный припадок, а совершенно спокойное и неколебимое намерение убить. Их обоих, его и брата. И осознание это, вдруг зашедшее в темный мозг Берка, во-первых, совсем не вязалось с видом мальчишки, стоящего напротив в самой классической позиции, а во-вторых, вовсе не способствовало душевному равновесию. Берк обозлился. С ревом кинулся он вперед, выводя меч в замах — Болтон и Эллиот с двух сторон почти одновременно метнулись наперехват.