Мой адмирал сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. Зал замер.

— Но даже сквозь эту тьму до меня дошла информация. Анонимная. Что есть свидетель. Что есть шанс. Я поступил так, как поступил бы любой командир, чей самый ценный актив находится под угрозой: я создал операцию прикрытия. «Смерть» моей жены была её единственной броней. Пока все, включая тех, кто на неё охотился, считали её мёртвой, у меня были развязаны руки для расследования. А у супруги — шанс на восстановление.

Ильхом повернулся ко мне, и его взгляд, полный той самой, невыносимой боли, которую он описывал, на мгновение смягчился.

— Юлия Соколова — не просто моя жена. Она гражданка Империи, обладающая уникальным, стабильным и невероятно мощным энергополем, что подтверждено независимыми исследованиями Центра Здоровья Елимаса под руководством доктора Эрика Вильхрома. Она добровольно согласилась на эти исследования, понимая их ценность для науки Кхар. Её жизнь и благополучие — это не только моя личная трагедия. Это — вопрос сохранения ценного ресурса и этических принципов Империи, которая взяла её под свою защиту.

Он подробно, с леденящей кровь детализацией, описал тот день: моё решение остаться на процедуру, его отлёт, момент, когда ему сообщили об аварии. Голос Ильхома дрогнул, когда он говорил о том, что чувствовал, глядя на озеро, где, как он думал, покоится всё его будущее. Это был не театр. Это была вскрытая вена его души, и каждый в зале чувствовал это.

— Анонимный свидетель, который спас её и предоставил мне информацию, находится здесь. Он готов дать показания, — закончил Ильхом, снова обращаясь к судье.

— Что ж, — судья прокашлялся, и звук эхом отозвался под куполом. — Показания анонимного свидетеля мы выслушаем в установленном порядке. А сейчас, госпожа Соколова, — его взгляд, пронзительный и тяжёлый, упал на меня. — Вы уверены, что ваше состояние позволяет выдержать весь процесс? В зале присутствует рекордное для подобных слушаний количество кхарцев. Согласно Закону об энергетической защите, вы имеете полное право покинуть зал и давать показания дистанционно или в специально оборудованной камере.

Я встала. Ноги дрожали так, что я боялась рухнуть. Голос, когда я попыталась заговорить, вышел тихим, предательски слабым:

— Я… выдержу.

В зале кто-то фыркнул высокомерно, пренебрежительно. Кто-то прошептал что-то соседу. Но были и другие взгляды — удивлённые, даже с оттенком уважения. Ильхом, усаживая меня, слегка пожал мою руку и подмигнул — быстрый, едва уловимый жест, полный гордости и ободрения.

— Вызываем первого свидетеля, — объявил судья.

И механизм правосудия, тяжёлый и неумолимый, пришёл в движение. Из бокового входа, скрытого в тени колонн, вышел Эрик. Он шёл, уставившись в каменные плиты пола, его обычно уверенная осанка была ссутулена. Когда он упёрся в пустую, четвёртую трибуну для свидетелей и поднял голову, его взгляд встретился с моим.

— Жива… — сорвалось с его губ шёпотом. В его медовых, всегда таких ясных и насмешливых глазах блеснула влага. Потом Эрик резко отвернулся, сжал кулаки, и когда снова повернулся к судье, его лицо было уже другим — жёстким, собранным, воинственным.

И тут началось нечто неожиданное. Эрик говорил не об аварии. Не о взломе систем. Он говорил… обо мне. О моём «добровольном и неоценимом вкладе в изучение экзобиологии и энергетики переселенцев». Он сыпал цифрами, коэффициентами, ссылался на предварительные выводы, которые «способны перевернуть парадигму понимания симбиоза». Он рисовал картину меня не как жертвы, а как уникального научного достояния Империи, чья безопасность — вопрос государственной важности. Это была блестящая стратегия. Он превращал меня из «жены адмирала» в «ценный актив Кхар».

За ним вызвали Тарималя. Друг и боевой товарищ Гросса, увидев меня, позволил себе короткую, тёплую улыбку и кивок. Потом его лицо стало непроницаемой маской командира. И он тоже, к моему изумлению, говорил обо мне. О том, как мой стабильный энергообмен поддерживал экипаж «Араки» во время долгого перелёта. Как это повышало эффективность и моральный дух. Он упомянул, с каким скепсисом я отнеслась к системе выбора по анкетам, настаивая на личной встрече. И заключил убийственной фразой: «Выбор кандидатуры господина Боргеса, основанный лишь на бумагах, изначально вызывал у госпожи Соколовой глубокие сомнения, что, как мы видим, было более чем оправдано».

— Ложь! Моя анкета была безупречна! Я должен был стать первым мужем! Это моё право! — Боргес снова взорвался, его голос сорвался в истеричный фальцет. Его адвокат и стражи едва удерживали его. Пока все внимание было приковано к этой жалкой картине, мой взгляд скользнул за его спину, на места для семьи и поддержки обвиняемого.

И я её увидела — первую живую кхарку. Не голографическое изображение, не портрет, а живую женщину.

Она была высока, стройна, ей можно было дать земных лет сорок, хотя у кхарцев возраст — тёмная вода. Её кожа была того самого жемчужного, фарфорового оттенка — безупречная, без единой поры. Тёмные волосы, убранные в сложный, гладкий пучок, подчёркивали высокий лоб и скулы. Но всё это меркло перед её нарядом. Платье на кхарке было яркое, кричащее алое, из тяжёлого, переливающегося шёлка, облегающее фигуру как вторая кожа. И украшения… Боги! Это была не демонстрация вкуса. Это была демонстрация власти. На её шее — каскад из золотых цепей разной толщины, усыпанных тёмными, кровавыми камнями. На каждом пальце — по массивному кольцу, некоторые с камнями размером с фалангу. В ушах — серьги, оттягивающие мочки, похожие на миниатюрные люстры. Она была похожа на дракона, уснувшего на груде награбленных сокровищ. Взгляд её, тяжёлый, оценивающий, полный холодного, безразличного превосходства, был устремлён прямо на меня. Я поёжилась, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

Затем я оценила мужчин вокруг неё. Все были в безупречных, дорогих костюмах или мундирах с нашивками высоких рангов. Их было восемь. Её клан? Её ресурсы?

Я перевела взгляд на своего Ильхома. На его одинокую, но несгибаемую фигуру рядом со мной. На мою пустую вторую сторону. Наш клан был крошечным. Хрупким. Но в нём было то, чего не купить никакими цепями и кредитами. Искренность. Доверие. Любовь, которая не вписывалась ни в какие контракты. И в этот миг я поняла, что не променяла бы нашу хрупкую крепость на весь этот золотой цирк.

— Продолжим, — раздался голос судьи, и машина правосудия заскрипела снова.

Свидетели выходили один за другим. И все, как по негласной договорённости, начинали с меня. С моей «ценности», с моей «уникальности», с моего «вклада». Это был хор, дирижируемый невидимой рукой. Ильхом постарался? Но к чему? Зачем?

И вот я начала чувствовать ее — слабость. Это было ощущение, будто из меня медленно, но неумолимо вытягивают жизненную силу через тысячи невидимых игл. Воздух в зале стал густым, как сироп. Веки наливались свинцом. Я посмотрела туда, где сидела кхарка. Её место было пусто. Когда она ушла? Сколько времени прошло? Время в этом зале, казалось, текло иначе.

— Ты в порядке? Скоро всё закончится, — прошептал Ильхом, его пальцы снова сжали мою руку.

— Хочешь сесть? — прошептала я, заметив, как Иль стоит всё это время. Мне стало безумно жалко его, ведь по ощущениям прошло уже больше трех часов.

— Сиди. Я в порядке, — мой адмирал выдавил улыбку, но в его глазах читалась тревога.

Потом пошли свидетели, которых я не знала. Они наконец-то говорили об аварии: о взломе систем, о следах, о деньгах. Судья закидывал их вопросами, хмурился, потирал переносицу костяшками пальцев, щёлкал переключателями на своей трибуне, вызывая голограммы с данными. Но для меня все голоса уже превращались в далёкий, невнятный гул.

Слабость нарастала лавиной. Попытка сфокусироваться на лице судьи обернулась тем, что я увидела три расплывчатых силуэта вместо одного. Чёрт! Нет. Не сейчас. Я должна досмотреть. Должна увидеть, что задумал мой муж!

— Прошу вызвать анонимного свидетеля, — прозвучал голос судьи сквозь нарастающий звон в ушах.