— Не будет легче, Ю, — сказал он тихо, выпуская струйку дыма в ночной воздух. — Ты борешься не с кхарцами, а с их призраками. Со страхом, который сидит в их головах так глубоко, что стал частью ДНК. Они веками выживали в условиях дефицита. Дефицита женщин, дефицита энергии, дефицита… надежды. Их «правильно» — это жёсткий, выстраданный кодекс выживания. А твоё «правильно» для них — роскошь, которую они боятся себе позволить.

Сар сделал затяжку, и огонёк устройства осветил его острый и уставший профиль.

— Ты уже меняешь мир. Но если ты не хочешь кровавой революции, которая всех просто напугает и загонит ещё глубже в норы, тебе придётся делать это медленно. Болезненно медленно. По одному кирпичику. По одной растерянной улыбке. Не спеши. Иначе первой сломаешься ты.

— Я устала от притворства, Сар, — вырвалось у меня, и это было самым горьким признанием. Рядом с ним я могла быть слабой. Муж не осудит. — Сегодня вечер, когда я должна сиять. Когда я должна чувствовать вкус победы. А я чувствую только… пустоту. И желание, чтобы все это поскорее закончилось.

Саратеш убрал устройство и повернулся ко мне полностью, взяв моё лицо в руки.

— Полагаю, похитить хозяйку бала в середине приёма — не вариант?

Я фыркнула, и в глазах выступили предательские слёзы.

— Нет. Я всё-таки взрослая. И я это затеяла. Надо дожать до конца, а потом… потом мы всей семьей куда-нибудь уедем, да? На Харте же полно других рекреационных центров…

— Я поговорю с Гроссом, — пообещал Саратеш, и в его голосе прозвучала решимость, что способна сдвинуть горы. — Мы что-нибудь придумаем. Но сейчас, Ю…

Сар встал, потянул меня за собой и, прижав к стене возле двери, провёл кончиками пальцев по моей щеке, смахивая несуществующую слезинку.

— Сейчас просто помни: ты не одна. И это не поражение. Это — разведка боем. И разведка показала, что поле минное. Значит, в следующий раз будем осторожнее. Ещё рано для таких открытых баталий.

Он поцеловал меня в лоб, и я прикрыла глаза, чувствуя, как после его слов стало проще.

— Угу. Пойду найду Ильхома, — буркнула я нарочито бодро, и, чмокнув Сара в щёку, быстро юркнула обратно в зал. Сладковатый шлейф от его парилки ещё преследовал меня, вызывая лёгкое подташнивание.

Возвращение в гул голосов, смеха и музыки было как погружение в горячий, плотный сироп. Но тут же меня перехватили — три кхарки, те самые, что первыми отважились вести свои блоги в «Голосе». Не аристократки, а жёны инженеров, управляющих, учёных среднего звена. На них не было платьев стоимостью в звездолёт, а улыбки их были менее отточенными, более живыми.

— Юлия! Мы как раз обсуждали идею цикла постов о домашних оранжереях! Вы же говорили, что на Земле это хобби!

Их энтузиазм был настолько искренним, таким непохожим на сладкий яд светских бесед, что моё сердце, сжатое в ледяной ком, дрогнуло. Они не смотрели на меня как на диковинку или угрозу. Они смотрели как на… старшую сестру. Более опытную. Прошедшую путь, на который они только осмеливаются ступить.

Мы устроились в сторонке. Кхарки сыпали идеями, спрашивали советов по ракурсам для съёмки, смеялись над своими же неудачами. И постепенно, очень медленно, лёд внутри меня начал таять. Не всё потеряно, это я просто шла не туда. Мне нужны были не замки аристократов, где царят страх и зависть. Мне нужны были вот эти — обычные дома, обычные семьи. Там, где система ещё не выжгла душу дотла, а лишь слегка придавила. Там была почва.

В тот момент, когда я уже начала чувствовать лёгкость, почти надежду, мимо проплыл дроид-официант с подносом. На нём лежали аккуратные канапе — что-то розоватое, мясное, под соусом. И запах… О, боги, этот запах! Резкий, жирный, отвратительно-сладкий запах какого-то кхарского деликатеса ударил мне прямо в носоглотку.

Меня немедленно затошнило. Слюна резко наполнила рот, мир на секунду поплыл. Я булькающе извинилась перед девушками, бормоча что-то о «проверить напитки», и рванула прочь, стиснув челюсти. В голове пронеслась паническая мысль, от которой похолодели кончики пальцев.

Когда у меня в последний раз были месячные? Мелькнули обрывки воспоминаний последней недели: усталость, раздражительность, тошнота от запахов…

Твою ж!.. Неужели?..

Я ворвалась в дамскую комнату, хлопнув дверью. Приступ тошноты, как назло, отступил, оставив после себя лишь слабость в коленях и липкий холодный пот на спине. Я подошла к раковине, упёрлась руками в холодный камень и опустила голову, глядя, как вода убегает в слив.

Я так устала. Устала бороться. Устала быть символом, знаменем, революционеркой. Устала оправдывать каждый свой шаг, каждый вздох. Хотелось просто тишины. Темноты. И чтобы никто не трогал. Но не мне жаловаться, ведь всю эту кашу заварила я. И только мне решать — двигаться дальше или опустить руки, спрятаться за высокий забор своего дома, переложив все на мужей.

— Госпожа Соколова?

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть так, что я едва не ударилась головой о зеркало. В отражении я увидела его — Энора Новски. Он стоял в дверях, загородив выход. На нём не было ни тени той холодной, деловой вежливости, что он демонстрировал рядом с женой. Его лицо было маской, но маской не высокомерия, а… опустошённости. Как будто из-под безупречного костюма и безукоризненной причёски на меня смотрел призрак.

— Что тебе… вам нужно, господин Новски? — голос мой прозвучал хрипло, и я мгновенно ощетинилась, вспомнив, как его пальцы лежали на руке Силии. Ревность остро кольнула под сердце. Головой я понимала всё: он чужой. Он связан. Он проблема. Но сердце… сердце сжималось дикой, животной болью при виде этого призрака, в котором угадывались черты того кхарца, что сводил меня с ума одним взглядом.

— Ты писала, — его голос был ровным, почти безжизненным, — что хочешь произнести речь вместе. Как со-основатели.

— Да, я… я скоро выйду, — кивнула я, пряча трясущиеся руки в складки юбки. Скорее бы он ушёл. Скорее бы это закончилось!

Новски кивнул, медленно, будто механизм давал сбой, и развернулся к двери. Я закрыла глаза, делая глубокий, прерывистый вдох облегчения.

И в этот миг тишину разорвал дикий, сдавленный рёв.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стеклянные элементы декора. Я не успела даже вскрикнуть, как Энор был уже рядом. Его руки впились в мои бока, подхватили и с силой прижали к холодной каменной стене. Дыхание перехватило от удара.

— Сука! — это было не ругательство. Это был вопль, вырвавшийся из самой глубины распадающейся души. Его лицо, в сантиметрах от моего, исказила гримаса, в которой смешались ярость, отчаяние и какая-то безумная, исступлённая страсть. Он смотрел на меня как загнанный зверь, который, умирая, видит перед собой того, кто отнял у него всё. — Что ты со мной сделала? Чем ты меня отравила⁈

Я задохнулась не от страха, а от боли в глазах Энора. От этого запаха — его дорогого парфюма, смешанного теперь с чем-то горьким, резким. Его хватка обжигала даже через ткань платья. Всё моё тело, уставшее и взвинченное, отозвалось на это насилие встречной волной такого же дикого, неконтролируемого отклика. Ненависть и влечение сплелись в один тугой, душащий узел.

— Энор! Опусти! — мой собственный крик прозвучал хрипло, и на него ушла последняя капля сил. Я упёрлась ладонями в твердую грудь, но это было бесполезно. Энор был крепок, как скала. — ХВАТИТ!

Он не услышал. Или услышал, но это уже не имело значения. Его губы приблизились к моим — не для поцелуя. Для последнего, предсмертного вздоха. Он закрыл глаза, и по его лицу скатилась единственная, безумно яркая на фоне безупречной кожи, слеза.

— Дай мне… — голос Новски стал прерывистым шепотом, — дай мне хоть минуту. Одну минуту, чтобы умереть окончательно. Рядом с тобой.

От этих слов во мне что-то порвалось. Острая, режущая боль пронзила грудь и разлилась по всему телу.

— Энор, тебя ждёт жена, — выдавила я хрипло, и каждое слово было похоже на стон. — Твоя прекрасная, идеальная жена.