Лорис-Меликов помрачнел.

— Благодарю за подсказку, я назначу сенатскую ревизию в Оренбурге.

— И дружки-приятели Комиссаржевского его отмажут, — хлопнул я по ручке кресла. — Точно как интендантов, воровавших у солдат во время войны.

— Граф Милютин вцепился в них бульдогом, дни Великого князя Николая Николаевича на посту Главнокомандующего сочтены.

Я был удивлен в самом хорошем смысле, о чем и сказал.

— Великие реформы Государя, — продолжил откровенничать Лорис-Меликов, — освободили крестьянина, глубочайше преобразовали русское общество, а оно оказалось не готово к перемене. Забуксовало управление, порвалась связь образованных классов и власти, вот и получили жесткое противостояние, плеснувшее на улицы. Его нужно лечить — не одними виселицами и ссылками, а уступками не перешагнувшим черту благонамеренности. Мы называем это «диктатура сердца». Альтернатива ей — возвращение к старым порядкам.

Я почувствовал, что главного еще не сказано, что от меня ждут жеста лояльности.

— В делах гражданских не силен, скажу как военный: реформы в армии делают из солдата гражданина. Всякий шаг к старому будет против принципа уважения к личности. Этот принцип составляет главную силу нынешней армии, ибо он защищает солдат от произвола.

Сделал паузу, чтобы понять реакцию слушателей.

— Продолжайте, генерал, — с полным одобрением откликнулся Лорис-Меликов.

Мои слова явно задели тонкие струнки его военной души, я продолжил с еще большим энтузиазмом:

— Старые порядки ужасны, они делали из армии массу без инициативы, способную воевать в основном сомкнутым строем. А современные боевые условия требуют развития личной инициативы до крайней степени, осмысленной подготовки и самостоятельных порывов. Что невозможно без солдата, который чувствует себя обеспеченным на почве закона.

Мои собеседники удовлетворенно закивали.

— Признаться, вы показали нам вопрос с неожиданной стороны, — проворковала Леночка Неклюдова, чье участие в беседе вряд ли сводилось к роли статиста. — Гражданин — это слово долго держали под запретом, мы все были подданными. Теперь же осталось закрепить его доступом разных сословий к выработке законов, которые они же будут соблюдать.

— Конституция? Парламент? — удивился я смелости прозвучавшего утверждения.

— Нет-нет, так далеко мы не заходим, — успокоил меня Лорис-Меликов. — Поспешай не торопясь. Ни в коем случае мы не стремимся лишить Государя законотворческой инициативы. Есть разные проекты, граф Игнатьев предлагает нечто вроде Земского собора, я склоняюсь к постепенному доступу в Государственный совет опытных и авторитетных выборных от городов и земств.

— Полагаете, этого достаточно?

— Представьте себе, генерал, паровой котел, который все кипит и кипит, — с серьезным видом промолвила мадам Нелидова. — Если не стравить давление, котел взорвется.

— Верую и исповедую, господа, — отчеканил я твердым тоном, — что наша «крамола» есть разочарование, обман патриотического чувства результатами войны. Идея выборности способна отвлечь, но нужен лозунг, понятный широким массам. Таким лозунгом может стать война с немцами за освобождение и объединение славян. Этот лозунг сделает войну популярной в обществе.

— Война? — хор трех голосов прозвучал испуганно.

Абаза добавил:

— При наших финансах война непозволительна.

— Скажите, Александр Агеевич, волновал ли Чингисхана курс золота, когда он вел свои орды на запад? Остановило ли Наполеона падение франка? Я ничего не понимаю в финансах, но чувствую, что финансисты-немцы врут.

У моих собеседников отвисли челюсти.

Странный путь выбрал Лорис-Меликов к сердцам образованных классов — он заменил ненавистного министра образования Толстого на Победоносцева, одним своим видом ученой совы сообщавшего миру, что он его терпеть не может, не говоря уж о поколении бунтарей. Правда, его считали либералом, знатоком права, талантливым педагогом, надеялись на улучшение обстановки в университетах, превратившихся в рассадник нигилизма. Напрасные ожидания, Константин Петрович, став одновременно обер-прокурором Синода, не спешил поддаваться «диктатуре сердца», а по утверждению Дяди Васи просто-напросто скрывал до поры до времени свой махровый консерватизм.

— Увидишь, сожрет Победоносцев армянина и не подавится.

Приглашение в гости к обер-прокурору меня, признаться, удивило, но я предположил, что Сова собирает сторонников, формируя скрытую оппозицию новому либеральному режиму. Его тоже заинтриговала моя твердость при осаде желтого дома.

— Люди измельчали, характеры выветрились, всеми овладела фраза, уверяю честью, глядишь около себя и не знаешь, на ком остановиться. Тем драгоценнее человек, который показал, что имеет волю и разум, и умеет действовать! — с порога объявил мне Победоносцев.

Он пытался казаться гостеприимным и любезным, но под его немигающем взглядом люди, вероятно, чувствовали себя букашками. Но со мной такой номер не проходил.

— Как вы относитесь к вере, Михаил Дмитриевич? — пустил пробный шар обер-прокурор.

— Вы же имеете в виду именно чувство, а не Церковь?

Победоносцев торопливо кивнул, подгоняя как профессор медлительного студента на экзамене.

— История учит нас, что самосознанием, народной инициативой, поклонением народному прошлому, народной славе, — перечислял я, — и, конечно, утверждением веры отцов во всей чистоте, можно воспламенить народное чувство, вновь создать силу в угасающем государстве.

— Я слышу отголоски славянофильских заблуждений, — проскрежетал обер-прокурор. — Инициатива, самосознание — иллюзии. Народ русский — невежественное стадо, требующее неусыпного попечения. Но похвально, что вы радеете о чистоте веры. Вы стали великой силой и приобрели громадное нравственное влияние, люди вам верят. Самодержавие как никогда нуждается в лучших силах России, в тех, кто способен действовать в решительные минуты.

Он выразительно посмотрел на меня, подождал, не дождался желанных слов, встал и поманил рукой:

— Пойдемте, я познакомлю вас с теми, кого считаю похожими на вас чистотой помыслов и готовностью к действию.

Мы проследовали в большой кабинет, в котором стояли столы, заваленные книгами, газетами и бумагами. Вероятно, Победоносцев здесь работал, но сейчас атмосфера напоминала собрание заговорщиков. Все лица мне известны: три графа — Воронцов-Дашков, генерал Игнатьев, с коим мы славно провели время в Константинополе, и Павел Шувалов, — а также знакомый по Боснии генерал Фадеев. При виде меня он отчего-то затрясся своим рыхлым телом и принялся вытирать лицо от заливавшего пота. Я списал его поведение на всеобщее возбуждение — мы появились на пороге в разгар жаркого спора.

Странная компания: граф Игнатьев Шуваловых недолюбливал, а того, кто читал мне нотации в Париже, считал личным врагом. И как затесался в нее Фадеев, ни происхождением, ни богатством, ни умом не дотягивавший до остальных? А Павел Шувалов, с его сомнительным увольнением без права ношения мундира? Что может объединять философа и правоведа Победоносцева с личным другом Цесаревича Воронцовым или автором проекта Земского собора Игнатьевым?

Оказалось, эти люди желали создать тайную организацию для контртеррора и защиты царской семьи!

— Вы сказали, Михаил Дмитриевич, о государстве, но в первую очередь следует думать о защите самодержавия, — объяснил мне цели собравшихся Победоносцев. — О физической защите!

— Да-да, — возбужденно поддержал Воронцов. — Союз «Добровольная охрана»!

— Это же эта, как ее, Священная дружина, что ли? — ахнул Дядя Вася. — Миша, уноси ноги!

— Михаил Дмитриевич! Вы показали себя выдающимся защитником царской семьи, — провозгласил Победоносцев. — Ваше поведение при взрыве сильно впечатлило великих князей. Ваши действия по усилению охраны Зимнего дворца, проявленная на Выборгской стороне бескомпромиссность, наконец, ваш авторитет в народе требуют предложить вам присоединиться к будущей тайной организации.