— Пять верст, Егор Андреевич! — выпалил он с порога вместо приветствия. — Пять верст по прямой, через лес и овраги!

Я отложил полотенце и жестом пригласил его к столу, где среди чертежей снарядов сиротливо лежал недоеденный бутерброд.

— Четкий сигнал? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт совсем иного рода. Не артиллерийский.

— Морзянка идет, как песня! — Григорий плюхнулся на стул, даже не сняв пыльный сюртук. — Мы поставили передатчик на колокольне в Подольске, а приемник отвезли в поле. Искра мощная, катушка Румкорфа трещит так, что собаки разбегаются. Антенну подняли на верхушке самой высокой сосны на несколько метров. И поймали! Точки, тире — все слышно!

Он замолчал, и я понял: сейчас будет «но». В инженерном деле всегда есть «но».

— Говори, Гриша. Где затык?

Сидоров тяжело вздохнул и полез в карман. На стол лег странный прибор. Стеклянная трубка размером с палец, запаянная с двух концов, внутри которой пересыпался серебристый порошок. Два электрода входили внутрь, касаясь этой металлической пыли.

Когерер. Сердце первого радио. Самая капризная деталь, какую только знала физика.

— Плавает, — глухо признался Григорий. — Сигнал плавает, барин. Первая точка проходит звонко. Вторая — уже глуше. А на третьей — всё сливается в кашу. Тире превращается в бесконечный гул.

Он щелкнул пальцем по стеклянной трубке.

— Опилки. Они слипаются. Когда приходит волна, искра проскакивает, они намагничиваются и выстраиваются в мостики. Ток идет, цепь замыкается. Звонок звенит. Но когда волна уходит… Они, псы шелудивые, так и остаются слипшимися! Цепь не размыкается. Приемник «слепнет». Он думает, что сигнал все еще идет.

Я взял трубку в руки. Опилки внутри лениво пересыпались. Железно-никелевая смесь. Примитив, но ничего лучше у нас пока не было.

— Их нужно встряхивать, — сказал я, вспоминая схемы из детских книжек про Попова и Маркони. — После каждого знака. После каждой точки и тире. Опилки нужно разбивать, чтобы они снова стали хаосом и перестали проводить ток. Декогерация.

— Так встряхиваем! — Григорий в сердцах махнул рукой. — Мы приладили молоточек от электрического звонка. Он бьет по трубке. Но…

— Что «но»?

— Батареи, Егор Андреевич. Вольтов столб садится за полчаса такой работы. Электромагнит жрет ток как лошадь овес. Чтобы молоточек бил сильно и резко, нужна мощь. А у нас в поле приемник должен быть легким, переносным. Если мы всю энергию батареи пустим на то, чтобы молотить по стеклу, на сам прием ничего не останется.

Он потер лицо ладонями.

— Да и ненадежно это. Электромагнит то сработает, то залипнет. Иногда бьет так, что стекло трескается, иногда — еле касается, и опилки не рассыпаются. Я уже голову сломал. Нам нужен механизм. Надежный, как…

— Как часы, — закончил я за него.

Мысль пришла мгновенно. Я, конечно, нарисовал схему автоматического встряхивателя в своих тетрадях. Но там, в моем времени, это решалось просто: мощный аккумулятор, хорошее реле. Здесь же мы были ограничены химией примитивных гальванических элементов. Тратить драгоценное электричество на механический удар было непозволительной роскошью.

Где взять энергию для удара, если не из батареи?

Я посмотрел на карту завода. В соседнем цеху, где мы недавно мучили гравитационный станок, сейчас колдовал тот, кто понимал в маленьких механизмах больше, чем кто-либо во всей Империи.

— Пойдем, — сказал я, вставая. — Кажется, нам снова нужен «нижегородский Архимед».

Ивана Петровича мы нашли в его «часовом» углу. Огромный стол посреди артиллерийского цеха выглядел оазисом чистоты и порядка. Здесь не было графитовой пыли и стружки. Здесь лежали бархатные подушечки, стояли миниатюрные тисочки и горела яркая лампа с рефлектором.

Кулибин сидел, вооружившись лупой, и ковырялся в каком-то крошечном узле, явно не имеющем отношения к пушкам.

— Иван Петрович, — позвал я осторожно.

— Тсс! — шикнул он, не оборачиваясь. — Я ловлю баланс. Эта пружинка капризнее нашей императрицы…

Он сделал последнее микронное движение пинцетом, выдохнул и повернулся к нам.

— А, электрики пожаловали, — он с интересом посмотрел на трубку в руках Григория. — Что, опять искры не того цвета?

— Искры те, Иван Петрович, — я положил когерер на бархат перед ним. — Механика подводит. Нам нужно, чтобы по этой трубке бил молоточек.

— Бил? — старик поднял бровь. — Зачем же бить по стеклу? Разбить хотите?

— Нежно бить. Ритмично. Как только приходит сигнал — тук! Опилки встряхнулись — и снова тишина. Но делать это нужно без электричества. Точнее, электричество должно только давать команду «фас», а удар должна наносить…

— Пружина, — подхватил Кулибин. Его глаза мгновенно зажглись профессиональным интересом. Он взял трубку, повертел в пальцах. — Понимаю. Слипаются, шельмецы? Знакомое дело. В пороховом деле тоже, бывает, слеживается…

Он достал лист бумаги и карандаш.

— Значит, говорите, батарею жалко?

— Жалко, — подтвердил Григорий. — В поле каждый вольт на счету.

— Тогда мы сделаем так, — Кулибин начал рисовать. Линии выходили из-под его руки тонкие, изящные, совсем не те грубые эскизы, что мы чертили для пушечных станков. — Мы возьмем часовой механизм. Заводную пружину. Вы ее заводите ключом — энергии там на сутки хватит, если бить помалу.

Он нарисовал зубчатое колесо.

— Вот это — ходовое колесо. А вот здесь… — он пририсовал рычаг с молоточком на конце. — Это будет наш анкер. Вы же знаете, как работают часы? Тик-так. Анкерная вилка то отпускает колесо, то стопорит его.

— Знаю, — кивнул я.

— Так вот. Обычно анкер качается сам, от маятника. А мы его запрем. Поставим на стопор. Собачку.

Кулибин дорисовал крохотный крючок, удерживающий механизм.

— Пружина взведена. Молоточек занесен. Он хочет ударить, но собачка не дает. Вся сила пружины уперлась в этот зуб. А вот собачку… — он хитро прищурился, глядя на нас поверх очков, — … собачку мы привяжем к вашему слабенькому электромагниту.

Я хлопнул себя по лбу. Спусковой крючок!

— Гениально, Иван Петрович! Электромагниту не надо бить! Ему нужно только легонько потянуть за спуск!

— Именно, полковник! — Кулибин торжествующе поднял палец. — Малейший импульс тока — собачка отскакивает. Колесо проворачивается ровно на один зуб. Молоточек срывается, делает «тук» по трубке, встряхивает ваши опилки, и тут же следующий зуб колеса снова взводит его и встает на стопор.

Он быстро доштриховывал детали.

— Энергию удара дает заводная пружина. Электричество — только управляет. Мы разделяем силу и волю. Как в мушкете: палец нажимает на спуск легко, а выстрел гремит мощный.

Григорий смотрел на схему как завороженный.

— Это же… это же решит все проблемы! — прошептал он. — Батарея будет жить в десять раз дольше! А удар… Удар всегда будет одинаковой силы, потому что пружина механическая! Не будет такого, что недобил или перебил!

— Разумеется, — хмыкнул Кулибин. — К тому же, мы можем регулировать силу удара. Поставим эксцентрик на ось молоточка. Нужно сильнее — подтянем. Нужно нежнее — ослабим. Стекло-то у вас, поди, хрупкое.

— И частоту! — добавил я. — Если сигнал идет сплошным потоком, механизм затрещит, как цикада. Мы услышим морзянку не только в наушниках, но и ушами, по звуку молоточка.

— Акустический дубликат, — кивнул механик. — Полезно. Ну-с, молодые люди, тащите ваши катушки и магниты. А я пока пороюсь в своих запасах. Кажется, у меня был разобранный механизм от каминных часов с боем. Там шестерни крепкие, латунные. Самое то для вашего «эфирного грома».

Час спустя мы уже собирали первый прототип.

Это было странное зрелище. На грубом верстаке соседствовали передовая физика XIX века и механика XVIII. Блестящие медные катушки электромагнита, которые намотал Григорий, и потемневший от времени латунный механизм часов с пружиной, который Кулибин извлек из своих недр.