Человек, которого мы искали — Леонтий Фёдорович Берг, он же «Инженер» — стоял у огромного камина. Он не прятался за мебелью, не пытался отстреливаться. В одной руке он держал жестяную канистру, другой лихорадочно сгребал со стола кипы бумаг, швыряя их прямо в огонь.

Пламя ревело, пожирая листы. Оно было неестественного, белесо-голубого цвета — явный признак химического ускорителя.

— Огонь! Тушите огонь! — заорал Иван Дмитриевич, перекрывая шум схватки. — Бумаги!

Берг обернулся. Я впервые увидел его лицо. Оно было искажено не страхом, а дикой, животной ненавистью. Его глаза, воспаленные от дыма, нашли меня. На долю секунды наши взгляды встретились.

— Поздно, лапотники! — выкрикнул он. Голос у него был срывающийся, высокий. — Вы ничего не получите! История пойдет по моему руслу!

Он швырнул пустую канистру в нас и рванулся к книжному шкафу у стены.

— Держи его! — крикнул один из агентов.

Берг дернул корешок какой-то книги — классика жанра, подумал я машинально, — и массивная секция стеллажа с тяжелым гулом отъехала в сторону, открывая темный провал потайного хода. Оттуда потянуло сыростью и сквозняком.

Он уже занес ногу, чтобы шагнуть в темноту, но недооценил скорость «волкодавов».

Ближайший агент, молодой парень, в прыжке, достойном олимпийского атлета, вцепился в полу его сюртука.

Берг взвыл, дернулся, пытаясь стряхнуть захват. Он ударил агента ногой в лицо — жестко, по-армейски. Агент охнул, но хватки не разжал, только сполз ниже, хватая «Инженера» за лодыжку.

Это замешательство стоило Бергу свободы.

На него навалились еще двое. Это была не драка, это была свалка. Берг сопротивлялся яростно, молча, используя локти, колени и зубы. Я слышал глухие удары, хруст ткани, тяжелое дыхание.

Я же в это время, забыв про Берга, бросился к камину.

Огонь пожирал мое будущее. Вернее, будущее России. Там, в этом пламени, горели схемы, шифры, имена предателей.

— Воды! — рявкнул я, в тоже время понимая, что воды под рукой нет.

Я схватил тяжелую бархатную скатерть с соседнего стола, смахнув на пол какой-то сложный латунный прибор (он жалобно звякнул), и набросил ткань прямо на горящую кучу бумаг в камине.

Жар опалил лицо. Я начал топтать скатерть ногами, задыхаясь от едкого дыма. Иван Дмитриевич оказался рядом, помогая мне сбивать пламя, топча сапогами поверх скатерти, выгребая еще не занявшиеся пачки из эпицентра огня на пол.

— Сапогами! Дави их! — хрипел он.

Мы топтались по бесценным документам, превращая их в грязь, но спасая от пепла. Дым ел глаза, горло раздирал кашель.

Когда пламя наконец сменилось густым, вонючим чадом, я отступил, вытирая копоть со лба рукавом. Пол у камина был усеян полуобгоревшими листами, черными хлопьями и кусками тлеющего бархата.

Но многое уцелело. Я видел папки с завязками, которые огонь лишь лизнул с краю. Видел свернутые в рулоны чертежи, валяющиеся в стороне.

— Взяли! — донеслось от стены.

Я обернулся.

Берга наконец скрутили. Он лежал на полу, лицом в паркет, руки были вывернуты за спину и стянуты путами. Трое агентов удерживали его, навалившись всем весом.

— Поднимайте, — скомандовал Иван Дмитриевич, отряхивая мундир от пепла. В его голосе звучала страшная, ледяная угроза.

Берга рывком поставили на ноги.

Выглядел он жутко. Дорогой сюртук разорван, на белоснежной рубашке — следы сапог и крови. Из разбитой губы текла тонкая струйка, заливая подбородок. Но он не выглядел сломленным. Наоборот.

Он выпрямился, насколько позволяли держащие его руки, и обвел нас взглядом.

— Варвары, — выплюнул он, смешивая слова с кровью. — Дикари. Тупые, грязные дикари. Будущее для арийских детей! — Выкрикнул он, чуть ли не с пеной на губах. Меня передернуло от последней фразы — где-то я её слышал, но память отказывалась подсказать где именно.

Тем временем, его взгляд остановился на мне.

— А ты… — он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину камнем. — Коллега. Идиот. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты остановил меня. Ты не дал отбросить эту страну назад в болото!

Я подошел к нему. Теперь, когда он был обезврежен, я мог рассмотреть своего антагониста. Обычное лицо. Никаких демонических черт. Уставший, злой мужик средних лет. Только глаза выдавали безумие — холодное, расчетливое безумие фанатика.

— Я остановил предательство, — ответил я спокойно, хотя внутри все дрожало от адреналина. — А прогресс… Прогресс не строится на крови и шпионаже в пользу врага.

Берг рассмеялся. Это был лающий, неприятный смех.

— Врага? Наполеон — это скальпель! Он вскрывает гнойники старой Европы! А вы… вы пытаетесь лечить гангрену подорожником! Я давал вам шанс. Я писал тебе, болван! Я предлагал сотрудничество! Мы могли бы перевернуть этот мир!

— Ценой поражения России? — спросил Иван Дмитриевич, подходя ближе. Он держал в руке полуобгоревшую папку, которую успел выхватить из огня. — Ценой тысяч жизней?

— Цена не имеет значения! — заорал Берг, и агентам пришлось встряхнуть его, чтобы он не дергался. — Важен результат! Эффективность! Вы, с вашими лаптями и иконами, вы обречены! Я строил систему! Идеальную систему! А вы все разрушили своим тупым патриотизмом!

Он бился в руках конвоиров, брызгая слюной и кровью.

— Вы не победили! Слышите? Вы только отсрочили неизбежное! Механизм запущен! Вы не сможете его остановить! У меня есть последователи!

Иван Дмитриевич сделал жест рукой. Один из агентов ловко сунул кляп в рот Бергу, обрывая поток проклятий. Тот захрипел, вращая глазами, полными бессильной ярости.

— Уведите его, — устало сказал глава Тайной канцелярии. — В карету. И глаз не спускать. Если он попытается покончить с собой — ответите головой. Мне он нужен живым и разговорчивым.

Берга, мычащего и упирающегося, поволокли к выходу. Он продолжал сверлить меня взглядом до последнего, пока его не вытолкали в коридор.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием людей и потрескиванием остывающего камина.

Я опустился на колени среди разбросанных бумаг. Взял один из обгоревших листов. Это была схема. Сложная, профессиональная схема чего-то, напоминающего затвор казнозарядного орудия. Гораздо более совершенная, чем все, что есть сейчас.

Рядом валялся кусок карты с пометками на французском.

— Мы успели, — сказал я, поднимая голову. — Иван Дмитриевич, мы успели. Большую часть он сжечь не смог.

Иван Дмитриевич стоял у окна, глядя во двор, где грузили пленных.

— Мы взяли тело, Егор Андреевич, — сказал он глухо. — И взяли бумаги. Но этот человек… Вы видели его глаза? Он не боится смерти. Он боится только провала своей миссии.

Он повернулся ко мне.

— Собирайте всё. Каждую бумажку. Каждый клочок пепла, на котором есть чернила. Всё это — в мешки и в Кремль. Вы будете лично разбирать этот архив. Я никому больше не доверю рыться в голове у этого… «Инженера».

Я кивнул, чувствуя, как наваливается чудовищная усталость. Бой закончился. Но, глядя на дымящиеся остатки чужих амбиций, я понимал: настоящая война — война умов — только начинается. И этот Берг, даже сидя в камере Петропавловской крепости, еще попьет нашей крови.

— Ну что, коллега, — прошептал я в пустоту, повторяя его слова. — Посмотрим, чье кунг фу сильнее.

Тишина в кабинете была обманчивой. Она звенела в ушах, смешиваясь с запахом гари и химической вони, словно мы находились не в особняке на Мясницкой, а где-то в преисподней, где черти только что закончили варить грешников. Поверженный «Инженер» — Леонтий Берг — был удален со сцены, но декорации его пьесы всё ещё стояли вокруг нас, пугающие и непонятные.

Я стоял на коленях посреди разбросанных бумаг, стряхивая пепел с рукавов сюртука. Иван Дмитриевич, сохраняя свою обычную невозмутимость, которая сейчас казалась мне почти сверхъестественной, методично осматривал уцелевшие стеллажи. Его люди, молчаливые тени в серых куртках, уже начали опись изъятого, складывая папки в холщовые мешки.