Следующие дни прошли в бешеном темпе. Я собрал Григория, Антона и Ивана Волковых на совещание.

— Мужики, — начал я. — Нам нужно увеличить производство вдвое. С сорока штук в неделю до восьмидесяти.

Антон почесал затылок:

— Восемьдесят… Это значит, нужно больше людей.

— Или работать дольше, — предложил Иван. — Добавить вечернюю смену.

Григорий кивнул:

— Вечерняя смена — хорошая идея. У нас теперь освещение есть, лампы горят. Можно работать хоть до полуночи.

— Но люди устанут, — возразил Антон. — Усталость — это ошибки. А ошибки в таком деле недопустимы.

Он был прав. Уставший мастер может неправильно установить замок, перепутать детали, пропустить дефект.

— Тогда увеличиваем количество смен, но сокращаем их продолжительность, — предложил я. — Три смены по шесть часов вместо двух по восемь. Люди будут меньше уставать, а производство будет идти почти круглосуточно.

Григорий задумался:

— Три смены… Это значит, нужно еще больше людей.

— Наймем, — твердо сказал я. — Иван Дмитриевич обещал помочь.

План начал работать. Григорий принял двадцать новых сборщиков — молодых парней, показавших себя как опытные подмастерья. Антон и Иван взялись их обучать.

Я наблюдал за процессом обучения. Антон был терпеливым учителем — показывал медленно, объяснял понятно, не ругался за ошибки. Иван, наоборот, был строгим — требовал точности, не прощал небрежности. Вместе они составляли отличную пару. Прям как плохой и добрый полицейский.

Через неделю новички уже могли собирать простые детали — крепить ложе к казеннику, ставить мушку, крепить приклад. Более сложные операции — установка замка, проверка искры — пока оставались за опытными мастерами.

К концу следующей недели мы действительно вышли на восемьдесят штук. Завод гудел теперь почти круглосуточно — с шести утра до полуночи. Только ночью, с полуночи до шести, наступала тишина, когда рабочие спали, а станки остывали.

Я часто приходил на завод поздно вечером, когда работала третья смена. Под светом ярких пневматических ламп мастера собирали ружья, проверяли замки, полировали стволы. Атмосфера была спокойной, сосредоточенной. Никакой суеты, только размеренная работа.

Как-то вечером я зашел в сборочный цех около десяти. Антон руководил третьей сменой.

— Егор Андреевич, — поздоровался он. — Не спится?

— Хотел посмотреть, как идут дела, — ответил я. — Как смена?

— Хорошо, — кивнул Антон. — Сегодня уже двенадцать штук собрали. До полуночи еще пять соберем. Итого семнадцать за смену. Это наш рекорд.

Я обошёл цех, наблюдая за мастерами. Все работали как единый организм. Один ставил ложе, другой крепил замок, третий полировал ствол. Разделение труда. Почти как на заводах будущего, только в начале девятнадцатого века.

Прошло три недели. Производство шло как часы. Мы уже собрали четыреста штуцеров из первых пятисот. Осталось всего сто. До конца срока — еще неделя. Мы успевали с запасом.

В один из дней на заводе появилась военная делегация. Генералы в золотых эполетах, полковники, офицеры. Впереди шёл Иван Дмитриевич.

— Егор Андреевич, — представил он. — Это генерал-майор Кутайсов, командующий гвардейской артиллерией. Он хочет лично посмотреть на новые ружья.

Генерал был достаточно молодым — лет сорока, с пронзительным взглядом и военной выправкой. Он протянул мне руку:

— Воронцов? Слышал о вас. Говорят, вы создали оружие, которое стреляет в любую погоду.

— Не совсем так, — уточнил я, пожимая руку. — Любое оружие стреляет. Но наше стреляет надёжнее. Пьезоэлектрический замок даёт искру даже во влажную погоду, когда обычный кремень не справляется.

— Хочу увидеть, — сказал генерал. — Покажете?

На следующий день полигон за городом превратился в демонстрационную площадку.

Прибыла делегация. Генералы в золотых эполетах, с брюзгливыми лицами, привыкшие к линейной тактике и штыковым атакам. Полковники, смотрящие с интересом. И солдаты — егерская рота, отобранная для испытаний.

Погода, как назло (или на счастье), испортилась. Небо затянуло свинцом, моросил мелкий, противный дождь, превращая землю в жижу.

— Отвратительно, — скривился один из генералов, тучный старик с бакенбардами. — В такую погоду порох на полке мокнет за минуту. Стрельбы придётся отменить.

— Никак нет, ваше превосходительство, — громко сказал генерал Кутайсов, выходя вперёд. — Как раз такая погода нам и нужна.

Он кивнул мне.

Я подозвал сержанта егерей. Парни смотрели на новые штуцеры с опаской. Оружие непривычное, без курка с кремнем, без полки для затравки.

— Слушай мою команду! — гаркнул сержант. — Заряжай!

Солдаты зарядили штуцеры.

— Цельсь!

Мишени стояли на дистанции триста шагов. Для гладкоствольного мушкета это запредельная дальность — попасть можно разве что в строй, но не в отдельную фигуру.

Дождь усилился. Вода текла по стволам, капала с треуголок.

Генерал с бакенбардами усмехнулся:

— Ну-ну. Сейчас будет «пшик».

— Пли! — скомандовал сержант.

Залп не был «рокочущим». Он был хлёстким, сухим и одновременным.

БАХ!

Десяток стволов плюнули огнём. Ни одной осечки. Ни одной задержки. Дым, вырвавшийся из стволов, тут же прибило дождём к земле.

Мы пошли к мишеням. Сапоги чавкали в грязи.

Когда подошли, генерал с бакенбардами перестал усмехаться. Он достал лорнет.

Мишени — ростовые фигуры, грубо намалёванные на досках — были изрешечены.

— Восемь попаданий из десяти, — сухо констатировал Кутайсов. — На триста шагов. В дождь.

— Это… невозможно, — пробормотал старый генерал. — Случайность.

— Перезаряжай! — донеслось от строя. — Дистанция четыреста!

Второй залп. Третий.

Солдаты вошли во вкус. Я видел их лица — сначала напряжённые, теперь они светились азартом. Они поняли. Им дали в руки не палку, которая стреляет «в ту сторону», а инструмент хирурга.

— Ваше превосходительство, — обратился я к генералу, когда мы вернулись под навес. — Герметичный замок. Вода не попадает внутрь. Искра электрическая, ей сырость не страшна, если камера закрыта.

Генерал с бакенбардами посмотрел на меня, потом на штуцер, который держал в руках солдат. Взял оружие. Тяжёлое, мокрое. Попробовал спуск.

— Без кремня… — проворчал он. — А если кристалл сломается? В поле?

— У каждого солдата в ранце будет запасной пьезо-модуль, — ответил я. — Меняется за минуту, без инструментов. Проще, чем кремень тесать.

Генерал помолчал, потом вернул ружьё солдату.

— Это меняет тактику, — сказал он, и в его голосе уже не было насмешки, только задумчивость. — Линейный строй бессмысленен. Рассыпной строй… стрелки… Это меняет всё.

— Именно так, — кивнул Кутайсов. — Нам нужно менять уставы.

— Уставы… — старик вздохнул. — Уставы кровью пишутся. Но с этим… может, нашей крови будет меньше.

Прошла еще неделя. Мы закончили первую партию — ровно пятьсот штуцеров. Все прошли проверку качества, все были упакованы в ящики.

Генерал Кутайсов приехал с комиссией. Они проверили ружья — по одному из каждого ящика. Стреляли, осматривали, взвешивали. Всё было в порядке.

— Приемка завершена, — объявил генерал. — Ружья соответствуют требованиям.

Он подписал акт приёмки, передал копию Давыдову.

— Воронцов, — сказал он торжественно. — От имени Российской Императорской армии благодарю вас. Эти ружья спасут жизни наших солдат.

Я кивнул, не зная, что ответить.

Вечером того же дня началась погрузка.

Заводской двор был забит телегами, груженными длинными ящиками — тяжёлыми, пахнущими свежим деревом и оружейным маслом. На каждом выжжено клеймо: двуглавый орёл, а под ним — «Тула. 1808».

Я стоял у ворот, наблюдая, как грузчики под присмотром Григория и Захара укладывают ящики. Рядом стоял Иван Дмитриевич.