— Чёрт, — выдохнул я. — Ты прав, Фома. Нужна амортизация. Жесткая фиксация, но мягкая посадка.

Я начал мерить шагами двор, прокручивая варианты. Как возили хрупкие грузы в моём времени? Пузырчатая плёнка, пенопласт, мягкие подвески грузовиков. Ничего этого у меня нет. Солома? Недостаточно. Тряпки? Лучше, но не идеал.

Взгляд упал на навес, где стояла наша детская коляска.

Меня осенило так ярко, словно в голове зажглась та самая водородная лампа.

— Захар! — гаркнул я так, что лошадь у коновязи шарахнулась. — Тащи инструменты! Пилу, молоток, гвозди! И ремни! Старую сбрую тащи, всё, что есть кожаного и крепкого!

— Зачем, барин? — Захар высунулся из конюшни с недоумевающим лицом.

— Телегу переделывать будем! — весело крикнул я. — Фома, разгружай первую подводу! Живо!

Он смотрел на меня как на умалишенного, но спорить не стал.

Через десять минут двор превратился в столярную мастерскую. Мы скинули с телеги всё лишнее, оставив только раму и колёса.

— Смотри, Фома, — я схватил кусок угля и прямо на борту телеги начал чертить схему. — Проблема в чём? Колесо наезжает на камень, ось подскакивает, удар идёт в кузов, ящики бьются друг об друга. Так?

— Ну так, — кивнул тесть.

— А мы сделаем так, чтобы кузов с грузом не касался осей жёстко. Видишь коляску для Сашки? Люлька висит на ремнях. Колёса скачут, а ребёнок спит. Мы построим внутри телеги второй короб. Меньше размером. И подвесим его на кожаных ремнях к основным бортам. Он будет плавать в воздухе. Тряска пойдёт на раму, а груз будет только покачиваться.

Глаза Фомы расширились:

— Ты хочешь… ящик подвесить? Как гамак?

— Именно!

Работа закипела. Захар притащил охапку старых вожжей и подпруг. Мы сбили из досок внутренний короб — грубый, но прочный каркас. Затем прикрутили к бортам телеги мощные стойки.

— Вот здесь, — я показывал Захару и подошедшим Макару с Алексеем, — крепим балки. Поперёк, на высоте примерно с локоть от дна. Четыре балки — две спереди, две сзади.

Балки прибивали толстыми гвоздями, по два на каждый конец — чтобы держалось намертво. Пока они работали, я с Захаром резал кожаные ремни — полосами шириной с ладонь, длиной с руку.

— Теперь натягиваем ремни, — скомандовал я, когда балки были готовы.

Ремни крепили к балкам через отверстия, завязывая узлами. Натягивали туго, чтобы провисания почти не было, но и не как струна — нужна была эластичность.

— Захар, держи короб! — я поднимал внутренний ящик, пока Захар натягивал кожаные ремни. — Сильнее! Он не должен касаться дна даже при полной загрузке!

Фома, кряхтя, помогал, подавая гвозди и доски. Скепсис на его лице сменился азартом.

Через час телега была готова. Выглядело странновато: внутри обычной телеги висел на толстых кожаных ремнях деревянный ящик, не касаясь ни дна, ни стенок. Зазоры я велел забить соломой — на всякий случай.

— Испытания, — сказал я. — Захар, тащи пару камней потяжелее.

Захар уложил в подвешенный короб два увесистых булыжника.

— А теперь — поехали! — я запрыгнул на козлы, взял вожжи. — Но!

Я направил лошадь прямо через бревно, лежащее у забора. Телега подпрыгнула, колёса с грохотом перевалили через препятствие. Раму тряхнуло так, что у меня зубы клацнули.

Я обернулся.

Внутренний короб плавно качнулся вниз, потом вверх, мягко спружинив на кожаных ремнях. Камни внутри даже не сдвинулись с места. Никакого удара. Никакого жёсткого тычка.

— Работает! — заорал я, спрыгивая. — Видел, Фома⁈

Фома посмотрел, толкнул подвешенный ящик рукой. Тот податливо качнулся:

— Ну, Егор Андреевич… — он покачал головой. — Ну голова! Это ж как колыбелька для бутылок! Ай да придумал как!

Я похлопал по борту:

— Вот в такой телеге ты довезёшь хоть хрустальные туфельки. Ничего не разобьётся.

— Так это ж каждую телегу переделывать надо? — деловито спросил Фома.

— Надо, — кивнул я. — Дома будешь — скажи Петьке с Ильей — пусть переоборудуют весь наш транспорт.

Пока мы возились с телегой, на крыльцо вышла Машка с Сашкой на руках:

— Что вы тут шумите? Ребёнка разбудите.

Фома тут же забыл про телеги. Он вытер грязные руки о кафтан, потом, спохватившись, просто развёл руками, не решаясь подойти близко:

— Прости, дочка. Мы тут… науку двигаем.

Машка спустилась, подошла к отцу:

— Попрощаться вышла.

Фома посмотрел на внука. В его глазах плескалась такая нежность, что у меня защемило сердце.

— Пора мне, Машенька. Дела не ждут.

Он осторожно, одним пальцем, коснулся щёчки спящего Сашки:

— Расти, внучок. Расти большой. Дед тебе такую империю строит… вместе с папкой твоим неугомонным.

— В следующий раз с маменькой приезжайте.

— Посмотрим, как получится. Но, думаю, она первой проситься будет.

Он крепко обнял Машку, поцеловал её в лоб:

— Береги их, Егор Андреевич.

— Счастливого пути, Фома, — я протянул ему руку. — Передавай привет всем. И смотри, аккуратно езжай.

Он усмехнулся:

— С твоей-то хитростью в телегах — хоть по горам вези, всё целым будет.

Фома забрался на козлы переделанной телеги, взял вожжи, гордо выпрямив спину, словно вёз казну императрицы. Обоз тронулся, медленно выкатился за ворота.

Мы с Машкой стояли, глядя вслед. Машка вытирала слёзы, прижимая к себе Сашку. Я обнял её за плечи:

— Не плачь. Он скоро вернётся.

— Знаю, — всхлипнула она. — Просто… скучать буду.

Проводив Фому, я велел Захару седлать лошадей. Голова была занята логистикой, но сердце требовало проверить производство. Если Митяй завалит нас колбами, а у нас не будет механизмов, чтобы заставить их светиться, грош цена всей моей затее.

Ювелир — мастер отменный, спору нет. Но его темп — одна штука в неделю, да и цена кусается. Для будуаров княгинь это подходит, а вот для цехов Давыдова и Строганова нужно что-то иное.

— Едем на завод, — бросил я Захару, вскакивая в седло.

Мы пронеслись по улицам Тулы, распугивая кур и зазевавшихся прохожих. У ворот завода я даже не стал привязывать лошадь, бросил поводья подбежавшему мальчишке и быстрым шагом направился к мастерской Савелия Кузьмича.

Ещё на подходе я услышал странный звук. Это было не привычное звонкое пение молота о наковальню и не визг напильника. Из приоткрытой двери доносилось ритмичное, тяжёлое лязганье. БАМЦ-БАМЦ-БАМЦ. Словно кто-то размеренно бил ложкой по пустой кастрюле, только кастрюля была чугунной, а ложка — размером с лопату.

Я толкнул дверь.

В мастерской пахло калёным железом и маслом. Все были здесь: Григорий, Фёдор, Семён и, конечно, сам Савелий Кузьмич. Они стояли вокруг верстака, глядя на нечто, лежащее в центре.

— А, Егор Андреевич! — Савелий заметил меня первым. Вид у него был встревоженный, он нервно вытирал огромные ручищи о фартук. — А мы тут… испытываем.

Я подошёл ближе.

На верстаке лежал монстр.

Если механизм ювелира напоминал изящные внутренности швейцарских часов — латунь, тонкая подгонка, блеск, — то творение Савелия выглядело так, будто его топором вырубили из цельного куска железа.

Корпус был не закрытым, а рамным, сваренным из толстых стальных полос. Шестерни — чёрные, вороненые, с крупными, хищными зубьями. Пружина — не тонкая лента, а мощная спираль, какую впору ставить в каретные рессоры. Массивный стальной корпус. Грубо выточенные детали — не из латуни, а из обычной стали. Барабан с выступами — топорной работы, неотполированный. Рычаги — из железных полос, согнутых под прямым углом.

— Ну-с, — протянул я, разглядывая это чудо инженерной мысли. — Выглядит… внушительно.

В углу хихикнул Ванька-подмастерье, но тут же получил подзатыльник от Фёдора и умолк.

Григорий стоял, скрестив руки на груди, и выражение его лица было красноречивее любых слов. Скепсис, граничащий с физической болью.

— Егор Андреевич, — начал он осторожно, — Савелий Кузьмич, конечно, старался. Но это… это же дробилка для камней, а не часовой механизм. Посмотрите на эти шестерёнки. Они же грубые, зазоры большие. Механизм будет скрипеть, стучать, быстро износится.