— Слушаюсь, ваше сиятельство, — поклонился тот и принялся за работу.

Пока слуга возился с коляской, княгиня повернулась ко мне:

— Егор Андреевич, я в неоплатном долгу перед вами. Вы сделали такой прекрасный подарок для моей племянницы!

— Да что вы, Елизавета Петровна, — смутился я. — Это была работа мастеров. Я только идею подал.

— Скромничаете, — улыбнулась она. — Но я знаю цену вашим идеям. Вы делаете для Тулы и для России невероятные вещи!

Я не знал, что ответить. К счастью, слуга закончил погрузку коляски, и княгиня направилась к карете.

— Ещё раз спасибо, Егор Андреевич! — она помахала мне рукой. — Заходите к нам в гости, с Машенькой. Будем рады!

— Обязательно зайдём, — пообещал я.

Карета тронулась, выехала за ворота и скрылась за поворотом. Я остался стоять во дворе, глядя ей вслед.

Неделя пролетела в привычной суматохе. Я разрывался между заводом, клиникой и домом, стараясь успеть везде. Ружья с пьезоэлементами шли в производство, механическая часть лампы обретала форму в руках мастеров, Ричард обустраивал свой новый дом рядом с лечебницей.

В тот день я был у Давыдова, обсуждали очередную партию стволов. Генерал разложил перед собой бумаги, водил пальцем по строчкам:

— Значит так, Егор Андреевич. К концу месяца нужно сдать сто двадцать ружей. Это жёсткий срок, но выполнимый. Григорий уверяет, что справятся.

Я кивал, слушая вполуха. Всё правильно, всё по плану. Но мысли были далеко. Машка на последних днях беременности, ходить ей тяжело, живот огромный. Каждое утро я уезжал с тревогой — а вдруг начнётся, а меня не будет рядом?

— Егор Андреевич! — окликнул меня Давыдов. — Вы меня слушаете?

— Прошу прощения, Пётр Семёнович, — встряхнул головой я. — Задумался. Что вы говорили?

Он усмехнулся:

— Понимаю. Жена на сносях — тут не до ружей думать. У самого трое, знаю ваше состояние. Ладно, не буду вас задерживать. Идите домой, к Марии Фоминичне.

Я благодарно кивнул, поднялся:

— Спасибо за понимание. Если что — Григорий всё знает, справится без меня.

— Справится, — согласился Давыдов. — Идите уже.

Я вышел из его кабинета, нашёл Захара во дворе завода:

— Домой, быстро, — что-то толкало меня домой, прям невмоготу было.

Пока ехали, думал что вот и май. Я вдруг осознал — какое сегодня число? Девятое. Девятое мая.

День Победы.

В моём времени это был великий праздник. Парады, ветераны с орденами на груди, «Бессмертный полк», георгиевские ленточки. Мой дед воевал. Брал Берлин. Я помню, как маленьким сидел у него на коленях, а он рассказывал о войне. О товарищах, о боях, о том, как они штурмовали Рейхстаг.

«Егорка, — говорил дед, тяжело вздыхая, — война — это страшно. Это не кино, не книжки. Это кровь, грязь, смерть. Но мы должны были победить. Иначе нас бы всех не было».

— Егор Андреевич, что-то случилось? — осторожно спросил Захар, заметив моё мрачное выражение лица.

— Нет, — покачал головой я. — Просто вспомнил кое-что. Из прошлого.

Подъезжая к дому, я увидел необычное оживление. Во дворе суетились слуги, у крыльца стояла карета — не наша. Что случилось?

Сердце ёкнуло. Машка!

Я бросился к дому, перепрыгивая через ступени. Ворвался в прихожую — там столпились бабушка, мать, няня Агафья. Все с тревожными лицами.

— Что⁈ — выдохнул я.

— Схватки, Егорушка! — всплеснула руками няня. — Начались…

Бабушка, более спокойная, добавила:

— Ричард уже здесь. И Петра Ивановича вызвали, он как раз подъехал.

Как по команде, в холл вышел Ричард. Лицо сосредоточенное, деловое:

— Егор Андреевич, хорошо, что вы пришли. Идите к Марии Фоминичне, успокойте её. Она волнуется.

Я взлетел по лестнице. В спальне на кровати полусидела Машка, бледная, со стиснутыми зубами. Увидев меня, она попыталась улыбнуться:

— Егорушка… Вовремя ты…

Я кинулся к ней, схватил за руку:

— Как ты? Больно?

— Терпимо пока, — выдохнула она. — Но… страшно. Очень страшно.

Я сжал её руку:

— Всё будет хорошо. Ричард здесь, Пётр Иванович приехал. Лучшие врачи. Ты справишься. Мы справимся.

В комнату вошёл Пётр Иванович Белов, главный акушер Тулы. Кивнул мне:

— Егор Андреевич. Позвольте осмотреть вашу супругу.

Я отступил. Пётр Иванович подошёл к Машке, начал аккуратно ощупывать живот, задавал вопросы о схватках, их частоте. Машка отвечала сквозь стиснутые зубы — схватка накатила снова.

Осмотр длился минут пять. Наконец Пётр Иванович выпрямился, кивнул Ричарду:

— Раскрытие идёт хорошо. Схватки регулярные, с интервалом в семь-восемь минут. Предлежание правильное — головное. Но я бы рекомендовал перевезти Марию Фоминичну в лечебницу.

— Зачем? — насторожился я. — Что-то не так?

— Всё так, — успокоил меня Пётр Иванович. — Но там условия лучше. Чистая операционная, все инструменты под рукой, эфир, если понадобится. Роды, конечно, естественный процесс, но всякое бывает. Лучше перестраховаться.

Ричард поддержал:

— Егор Андреевич, Пётр Иванович прав. В лечебнице мы сможем оказать любую помощь. Здесь же… если что-то пойдёт не так, мы будем ограничены.

Я посмотрел на Машку. Она кивнула:

— Поехали. Мне всё равно, лишь бы всё хорошо кончилось.

— Тогда не теряем времени, — скомандовал Пётр Иванович. — Карета готова?

— Сейчас подадут, — ответил Ричард, выходя из комнаты.

Я помог Машке подняться. Она тяжело опиралась на меня, дыша часто и неглубоко. Спустились по лестнице — бабушка, мать и няня Агафья окружили нас, причитая и давая советы.

— Агафья Петровна, соберите всё необходимое, — распорядился я. — Чистое бельё, пелёнки. И поезжайте за нами.

— Еду, еду, сынок! — заголосила няня, бросаясь к сундукам.

Во дворе уже ждала карета Петра Ивановича — просторная, с мягкими сиденьями. Я усадил Машку, сам сел рядом. Пётр Иванович и Ричард разместились напротив.

— Поехали! — крикнул кучеру Пётр Иванович. — Только аккуратно, без тряски!

Карета тронулась. Ехали медленно, объезжая ямы и кочки. Машка сжимала мою руку так, что костяшки побелели. Я гладил её, шептал какие-то успокаивающие слова.

Через десять минут мы были у лечебницы. Ричард выскочил первым, распахнул дверь:

— Готовьте палату! Роженица!

Из дверей выбежали две медсестры с носилками. Машку аккуратно переложили, понесли внутрь. Я шёл рядом, не выпуская её руку.

В палате — чистота, белизна простыней, запах спирта и лекарств. Машку уложили на кровать. Пётр Иванович снял сюртук, засучил рукава, тщательно вымыл руки с мылом — по всем правилам антисептики.

— Егор Андреевич, — обратился ко мне Пётр Иванович, — вам лучше подождать снаружи.

— Я останусь, — твёрдо сказал я.

— Роды — дело не для мужских глаз, — начал было он, но я перебил:

— Я знаю анатомию. И я хочу быть рядом с женой.

Пётр Иванович переглянулся с Ричардом. Тот пожал плечами:

— Егор Андреевич действительно разбирается в медицине. Если он хочет остаться — пусть остаётся. Только не мешайте.

— Не буду, — пообещал я.

Машка сжала мою руку:

— Егорушка… останься. Мне так спокойнее.

Я кивнул, присел на стул рядом с кроватью. Пётр Иванович начал очередной осмотр. Ричард готовил инструменты, раскладывал их на стерильной салфетке. Медсестры суетились, принося тазы с водой, чистые простыни.

Схватки усиливались. Машка стонала, вцепляясь в мою руку. Я гладил её по лбу, убирал мокрые пряди волос, шептал:

— Дыши глубже. Вдох-выдох. Молодец. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Пётр Иванович периодически проверял раскрытие, кивал:

— Идёт хорошо. Ещё немного.

Самое долгое ожидание в моей жизни. Схватки шли каждые пять минут, потом каждые три. Машка кричала, плакала, молила о помощи. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Все мои знания, вся техника, все изобретения — и я ничем не могу помочь ей сейчас.

— Раскрытие полное! — объявил наконец Пётр Иванович. — Мария Фоминична, сейчас начнутся потуги. Когда я скажу — тужьтесь изо всех сил. Понятно?