Я взял шкатулку и внимательно рассмотрел украшение. Работа была действительно тонкая, изящная.

— Берём, — решил я. — Машунь, иди сюда.

Она подошла, осторожно передвигаясь в непривычно пышном платье.

— Смотри, — я показал ей колье. — Как тебе?

Глаза у Машки расширились от удивления:

— Ой, какая прелесть! — воскликнула она. — Но… это же, наверное, очень дорого…

— Для тебя ничего не жалко, — ответил я. — Повернись-ка.

Я осторожно застегнул колье на её шее. Камень идеально лёг в ложбинку над вырезом платья, словно был создан специально для него.

— Ну вот, теперь совсем хорошо, — удовлетворённо сказал я.

Машка снова подошла к зеркалу. От её скромности не осталось и следа — сейчас она просто наслаждалась своим преображением.

— Надо ещё причёску сделать, — задумчиво произнесла Марья Петровна, глядя на Машины волосы, собранные в простой пучок. — Завитки, локоны… На приёме у градоначальника нужно выглядеть соответствующе.

— Я знаю отличного парикмахера, — сказал Матвей Иванович. — Француз Жан-Пьер. Мастер своего дела. Причёски делает такие, что в Петербурге завидуют. Могу послать за ним, пусть завтра с утра придёт к вам на постоялый двор.

— Было бы замечательно, — кивнул я. — Сколько я вам должен за всё это великолепие?

Матвей Иванович назвал сумму, и я, не торгуясь, достал деньги. Цена была высокой, но вполне справедливой за такую работу, выполненную в столь сжатые сроки.

— А перчатки и веер я вам просто так отдаю, — добавил портной. — В подарок. Чтобы Мария Фоминична на приёме была самой красивой.

— Спасибо, Матвей Иванович, — искренне поблагодарил я. — Вы сделали невозможное за такой короткий срок.

— Для вас, Егор Андреевич, — всё возможно, — улыбнулся портной. — Мы же понимаем, кто вы такой и какая честь для нас работать на вас.

Машенька, слушавшая наш разговор, вопросительно посмотрела на меня, но я лишь слегка покачал головой — потом, мол.

— Теперь нужно всё это аккуратно доставить на постоялый двор, — сказал я.

— Не извольте беспокоиться, — заверил Матвей Иванович. — Я пошлю с вами Дуньку и Прасковью. Они всё упакуют как следует и доставят в сохранности.

Машенька с явной неохотой направилась обратно за ширму, чтобы переодеться в свою обычную одежду. Я видел, как ей не хотелось расставаться с этой сказкой, но до приёма носить такое великолепие было бы неразумно.

Пока Машка переодевалась, Матвей Иванович подвёл меня к столу, где лежала ещё одна коробка:

— А это для вас, Егор Андреевич. Небольшой подарок от нашей мастерской.

Я открыл коробку и увидел пару белоснежных перчаток из тончайшей кожи, расшитых серебряной нитью.

— Я знаю, вы сказали, что у вас всё есть, но позвольте всё же преподнести этот маленький дар.

— Спасибо, — кивнул я, принимая подарок. — Очень кстати.

Из-за ширмы вышла Машенька, уже в своём обычном платье. Лицо её выражало смешанные чувства — радость от того, что у неё теперь есть такой наряд, и грусть от необходимости с ним на время расстаться.

— Ничего, солнышко, — сказал я, обнимая её за плечи. — Скоро ты снова его наденешь. И все дамы на приёме от зависти позеленеют, как твоё платье.

Машенька улыбнулась:

— Спасибо, Егорушка. И вам, Матвей Иванович, и вам, Марья Петровна, и всем-всем мастерицам — огромное спасибо! Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.

Матвей Иванович и Марья Петровна поклонились, явно тронутые искренней благодарностью.

— Для нас это честь, Мария Фоминична, — сказал портной. — Надеемся, что это не последняя наша работа для вас. Будем рады видеть вас снова, когда приедете в город.

Дунька и Прасковья тщательно упаковали платье, туфли и все аксессуары. Платье уложили в специальный короб, предварительно проложив между складками тонкую бумагу, чтобы ничего не помялось. Туфли завернули в мягкую ткань и поместили в отдельную коробку. Колье, перчатки, веер и шаль также были бережно упакованы.

— Всё готово, Мария Фоминична, — сказала Прасковья, закрывая последнюю коробку. — Можем отправляться.

Мы ещё раз поблагодарили Матвея Ивановича и всех мастериц, и направились к выходу. Дунька и Прасковья пошли за нами, неся коробки с нарядом.

По дороге к постоялому двору Машка щебетала без умолку. Она то вспоминала, какое красивое платье, то восхищалась вышивкой, то примеряла мысленно колье. Я слушал её, улыбаясь. Давно я не видел её такой счастливой и воодушевлённой.

— Знаешь, Егорушка, — сказала она, немного успокоившись, — я ведь никогда в жизни не была на таких приёмах. Даже не представляю, как себя вести…

— Не волнуйся, — успокоил я её. — Ничего сложного там нет. Главное — держись с достоинством, улыбайся и отвечай на вопросы вежливо, но кратко.

Машенька задумалась:

— А танцы? Там ведь будут танцы?

— Наверняка, — кивнул я.

— А я не умею танцевать по-городскому, — расстроилась она. — У нас в деревне только хороводы водили да кадрили простые плясали…

Я задумался. Действительно, это могло стать проблемой. Городские танцы — менуэты, полонезы — требовали определённых навыков.

— Знаешь что, — сказал я, — давай-ка сегодня после обеда устроим урок танцев. Я кое-что умею, научу тебя основам.

— Правда? — обрадовалась Машка. — Ты умеешь танцевать такие танцы?

— Умею, — кивнул я. — Не забывай, я много где бывал и многому научился.

На постоялом дворе нас встретил Захар:

— Егор Андреевич, Савелий Кузьмич спрашивал вас, но я сказал, что вы скоро вернётесь.

— Хорошо, — кивнул я. — А где он сейчас?

— У себя в кузнице. Сказал, что будет ждать вас до вечера.

— Понятно. Сейчас разберёмся с вещами и схожу к нему.

Мы поднялись в свою комнату, и Дунька с Прасковьей аккуратно сложили все коробки с нарядом Машеньки.

— Вот здесь платье, — пояснила Прасковья, указывая на самый большой короб. — Открывать не стоит без надобности, чтобы не помялось. А здесь, — она показала на коробку поменьше, — туфельки и колье. А вот тут — перчатки, веер и всё остальное.

— Спасибо, — поблагодарила Машенька. — Вы так нам помогли!

— Что вы, Мария Фоминична, — смутилась Дунька. — Нам в радость вам помочь. Такая красавица будете на приёме — все ахнут!

Когда девушки с мастерской ушли, я обнял Машеньку за плечи:

— Давай пообедаем, а потом я схожу к Савелию Кузьмичу посмотреть, что он там для нас приготовил.

— А вечером танцам учить будешь? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Обязательно, — заверил я. — Не переживай, научу тебя всему, что нужно знать. Никто и не догадается, что ты раньше не бывала на балах.

Мы спустились в трактир, где нам подали сытный обед — щи, жареную баранину с гречкой и пироги с капустой. Машка ела с аппетитом, что меня радовало.

— Егорушка, — спросила она, когда мы уже допивали чай с мёдом, — а что если спросят про моё происхождение?

— Скажешь, что ты из купеческой семьи. Это ведь правда. А теперь — законная супруга дворянина Егора Андреевича Воронцова. Ничего постыдного в этом нет.

Она задумчиво покрутила чашку:

— Знаешь, Егорушка, я всё думаю… Иван Дмитриевич — он кто такой? Что ему от тебя надо?

Я вздохнул.

— Он служит государству, — ответил я. — Высокопоставленный чиновник, который ищет… скажем так, полезных для страны людей. И он считает, что я могу принести пользу.

— И ты согласился? — встревоженно спросила она.

— Отчасти, — кивнул я. — Видишь ли, рано или поздно это всё равно случилось бы. Лучше договориться сейчас и на своих условиях, чем потом оказаться в безвыходном положении.

Машенька нахмурилась:

— Не опасно ли это? Не заставят ли тебя делать что-то… не то?

Я взял её ладонь в свои руки:

— Не волнуйся, я буду осторожен. И никогда не сделаю ничего, что могло бы навредить нам или нашему ребёнку. Обещаю.

— Хорошо, — сказала она, немного успокоившись. — Я тебе верю, Егорушка.

После обеда Машенька отправилась отдыхать в нашу комнату, а я пошёл к кузнице Савелия Кузьмича. По дороге заглянул на рынок и купил несколько спелых яблок — Машка их очень любила, особенно сейчас.