— Приезжал к нам молодой господин, — рассказывал посиневшими губами отец Андрей. — Весь из себя франт, манеры, разговор, документы о дворянстве. Нарассказывал нам с матерью сказок про ихнюю любовь с Лариссой, приданного, мол, не нужно, испросил честь по чести родительского благословения. И ловкий шельмец такой, на все у него ответ в кармане. Ни в чем промашки не дал. Повенчали мы их, молодые укатили. А вскорости узнали мы, что дочка живет в женской коммуне, а не с законным мужем. Обманули нас.

Я сочувственно потрепал священника за плечо.

— Глядишь, сладится? Образумится дочка да вернется?

— Семнадцати годочков не исполнилось. Вырвали кровиночку из сердца, и с тех пор оно горем сочится, как незаживающая рана.

Рана в сердце была и у меня. И справиться с ней можно было лишь одним путем: вернуться в войска. Мне в Спасском всегда получалось восстановиться, будто бы в его стенах, обитых материей, или в тесаных дубовых бревнах второго этажа пряталась какая-то сила, с которой дом охотно со мной делился. Не в этот раз — волшебство ушло, без семьи оно не работало.

Я вперил взгляд в пустое место в летнем приделе. Показал на него рукой.

— Мне здесь устройте могилу. Пусть завтра же и займутся.

Отец Андрей вскинулся и потянул меня за рукав шинели.

— Зачем себя заранее хоронить, Михаил Дмитриевич? Пойдемте, рано вам думать о смерти.

— Рано? Ах да, мы еще повоюем, — вырвалось у меня.

Я твердым шагом направился к своей «избушке», намереваясь писать дяде графу Адлербергу, чтобы выхлопотал мне возвращение на службу.

Аккурат накануне Рождества пришла телеграмма: «Быть в столице не позднее Крещения. Дело устроено в твою пользу».

Я ощутил, как полегчало на душе, как возвращаются сбежавшие в неизвестном направлении силы. Будем жить дальше.

В Москве неизвестно каким макаром прознали, что буду проездом в Петербург, или случай сыграл со мной злую шутку — спокойно миновать старую столицу не вышло. Не успел пересечь слякотную Каланчевскую площадь, покинув Рязанский вокзал, и проникнуть в ресторацию Николаевского, дабы по обычаю выпить-закусить перед дальней дорогой, как был опознан, окружен и взят в полон незнакомыми господами и смешливыми студентами в касторовых николаевских шинелях с бобрами.

— Клавка! Стереги обоз! — обреченно сообщил я нагруженному саквояжами и баулами денщику.

Захлопали в потолок пробки шампанского, расторопные официанты в белых юбках до пола ловко засновали, раздавая бокалы. Надежда спокойно отведать осетра на пару под голландским соусом развеялась как дым. Успел лишь подхватить пару расстегайчиков с выносных столов, вдоль которых тащила меня за собой разгоряченная московская братия, взахлеб произносившая тосты за тостами и славившая меня на все лады.

— Господа, я опоздаю на поезд в царствующий град Петербург, — попытался ее урезонить.

Тут же был подхвачен на руки и доставлен до нужного синего вагона — процессия с вознесенным над головами, напрягшимся отставным генералом уподобилась ледоколу, пробившему себе путь сквозь торосы человеческого зимнего моря. Следом поспешал Круковский с моими чемоданами, грозно шипя, как рассерженный гусь, на носильщиков-татар. Под негодующие причитания Клавки я был сдан на поруки растерянному кондуктору, впервые столкнувшемуся со столь экстравагантным способом прибытия важного пассажира.

— Ваше превосходительство! За столбик, за столбик! Ножку на ступенечку — аккуратненько, — подсказывал он, не зная за что хвататься — то ли за поручень, чтобы его протереть, то ли за мой локоть, то ли за мелочь, которую ему сыпали без счета все подряд, дабы в дороге не оставил меня своим попечением.

Я, слегка возбужденный хмелем всеобщего восхищения, энергично вскарабкался в сени вагона, оглянулся на провожатых, на обычную предпраздничную вокзальную толпу. На перроне под строгим приглядом полицейских и жандармов толкались рабочие, разъезжавшиеся по домам на Рождество. В руках тюки с подарками для родных — со сладким угощением с праздничных базаров и нарядной мануфактурой. На собравшихся меня проводить студентов-барчуков и прочую чистую публику поглядывали с интересом.

— Кого чествуют? Кака така важна птица пожаловала?

— Защитник Герцеговины!

Фабричный рабочий из мужиков, в ситцевой косоворотке под измазанной вонючей дрянью теплой поддевкой, но ходовой парень, выдал во всю Ивановскую перл, хоть стой хоть падай:

— Он, должно быть, любовник еный.

— Кто? Чей?

— Да герцогинин-то защитник. С чего бы стал он защищать ее, кабы промеж них ничего не было?

— Деревенщина ты серая, Герцеговина страна, а не баба! — подняли болтуна на смех стоящие рядом заводчане.

— Поработаешь с мое 14 часов у ткацкого станка, посмотрю, какой из тебя умник получится! — окрысился фабричный на самого смешливого.

Краснощекий полицейский погрозил ему кулаком. Перронный кондуктор покатился от хохота, встревоженные пассажиры первого и второго класса возмущенно зашикали, молодцеватый станционный жандарм остался недвижим, тщетно пряча улыбку в густых усах.

Я прошел на свое место. Позади пытхел Клавка, бормоча под нос: «нашли себе полюбовничка». Ваня Кашуба, добровольно взявший на себя обязанности моего ординарца на время поездки, уже сторожил купе.

Раздался третий звонок, за ним свисток, паровик взвизгнул, лязгнули сцепки, колеса пришли в движение, лица провожающих и ожидавших другого поезда, восторженные, хмурые, веселые, озабоченные, поплыли назад. Меня ждал Петербург. Меня ждала судьба. Пан или пропал — без армии, без служения царю и Отечеству не вытянуть цепь, за которую ухватился.

— Выбрось Миша из этого уравнения царя, Родина превыше всего, — в очередной раз клюнул меня в мозг Дядя Вася.

Как же объяснить ему, что не могу я разделить Россию и Государя.

— Не боись, генерал: и без тебя найдутся разделители. И защитнички тоже будут, похуже врагов. Не о самодержце нужно думать, а о том, что мы замыслили.

На Знаменской площади у Николаевского вокзала, как всегда, царило столпотворение извозчиков и лихачей. Первые в характерных квадратных шапках из сукна или бархата, вторые в лихо заломленных «боровках» с синим верхом наперебой весело кричали прибывшим на московском поезде:

— Поедем, барин! Резвая лошадка — прокачу!

Я знал, что лихача меньше чем за три рубля не взять, а несолидного седока он может и вовсе ошарашить ценой, чтобы не лез. Прошел мимо, лишь облизнувшись на чудесные пары кровных рысаков и ладные сани с острыми полозьями.

— Ваше Превосходительство! — заступил мне дорогу улыбающийся возница в «волане» с лисьей опушкой, подпоясанный узорчатым ярко-синим поясом. — Куда ж это вы? Негоже народному генералу к «ванькам» садиться. Извольте ко мне. Денег не возьму.

Он гостеприимно откинул лосиную шкуру, открывая свою «эгоистку» на одну персону.

Я довольно крякнул, уселся.

— Ваня, — окликнул ординарца. — Берите извозчика, буду ждать вас в доме графа Адлерберга, Фонтанка, 20.

— Но, залетные! — закричал лихач.

Он ловко выкрутился из экипажной неразберихи и еле-еле разминулся с удалой тройкой, когда выезжал на Невский. Мимо нас под звон серебристых колокольчиков просвистел расписанный цветами и петухами экипаж с развеселой компанией из шести человек, громко распевавших песни. Его кучер в русском кафтане и шапке с павлиньими перьями обернулся, чтоб погрозить кулаком, но, заметив меня, тут же стушевался, наш возничий расхохотался и взбодрил рысаков:

— Давай, голубчики!

Сани набирали ход. Мы обогнали конку с вагоном-империалом — его тянула в сторону Дворцовой площади понурая лошадь. Звенел колокольчики на пружинке кондуктора, с верхнего этажа доносился грохот — это пассажиры выбивали дробь ногами, пытаясь согреться. По тротуарам двигались печальные женщины, закутанные до бровей.

По левую руку в просвет улицы виднелись пустыри и дровяные склады.