— Егор Андреевич, что случилось? — спросил он, останавливаясь у крыльца и тяжело дыша от быстрого бега.

— Ты с ивы кору надрал, как я велел? — спросил я, не тратя времени на объяснения.

— Да, Егор Андреевич, уже и высохла, — кивнул Степан, сразу поняв, к чему я клоню.

— Неси сюда.

— Много? — спросил он.

— Да нет, несколько кусков, — ответил я.

И Степан развернувшись, побежал обратно к своему двору.

Он вернулся минут через пять, держа в руках узелок из холстины. Развязав его, он показал мне несколько кусков ивовой коры — сухих, серебристо-серых с внешней стороны и красновато-коричневых изнутри.

— Вот, самая лучшая, — сказал он. — Молодая, в тени сушил, как вы и говорили.

Я взял кору, внимательно осмотрел, понюхал — запах был характерный, чуть горьковатый. Кивнув, я разломил её на кусочки и положил всё это в холщовой мешочек, который достала Машка.

— Машенька, — обратился я к жене, — поставила самовар?

— Уже кипит, Егорушка, — ответила она, поглядывая на самовар.

— Хорошо. Я сейчас приготовлю отвар, а ты запоминай, чтоб знала как сделать точно такой же.

Машка кивнула, готовая внимательно слушать. Я же сходил к флигелю, где у меня были инструменты, взял небольшой деревянный молоток и вернулся в дом. Взял мешочек с корой и стал методично бить молотком по мешочку, чтобы кора превратилась в мелкую крошку.

— Видишь, Машенька, — говорил я, продолжая работу, — кору нужно измельчить как можно мельче. Тогда все её полезные свойства лучше выйдут в отвар.

Бил я аккуратно, но сильно, чтобы кора хорошо крошилась, но не превращалась в пыль. Через несколько минут открыл мешочек и показал Машке — кора превратилась в мелкие кусочки, не крупнее чечевичного зерна.

— Вот так и должно быть, — кивнул я, довольный результатом. — Теперь нужен горшок.

Машка быстро подала мне небольшой глиняный горшок, где-то на грамм семьсот — как раз такой, какой был нужен. Я высыпал крошки коры на чистую тряпицу и отмерил три полных деревянных ложки.

— Запомни, Машенька, — сказал я, ссыпая измельчённую кору в горшок, — три ложки на такой горшок, не больше и не меньше. Если положить больше — будет слишком горько, и больная не сможет пить. Если меньше — не будет толку.

Она внимательно смотрела и кивала, запоминая каждое движение. Прасковья тоже стояла рядом, не сводя глаз с моих рук.

— Теперь, — продолжил я, — нужно залить кору кипятком из самовара доверху. Только не просто залить и оставить, а именно кипящей водой, чтобы сразу началось действие.

Я поставил горшок на специальную подставку у печи — так, чтобы потом можно было легко его достать. Налил воду в горшок, стараясь, чтобы она падала ровной струёй и хорошо смачивала все крошки коры.

— Видишь, как вода сразу темнеет? — показал я Машке. — Это значит, что кора отдаёт свои силы. А теперь нужно поставить горшок в печь, чтобы отвар прокипел четверть часа. Не меньше и не больше.

Я аккуратно поставил горшок в печь, туда, где жар был ровный, но не слишком сильный.

— А пока отвар кипит, — обратился я к женщинам, — подготовьте чистую посуду для него и тряпицу, через которую будем процеживать. Тряпица должна быть из тонкого холста, чтобы отвар был чистым, без крошек.

Машка и Прасковья засуетились, доставая из сундука чистые тряпицы и перебирая их, выбирая самую подходящую. Я же достал из шкафчика маленький глиняный горшочек с мёдом.

Прошло ровно четверть часа, и я достал горшок из печи. Отвар получился тёмно-коричневым, почти как крепкий чай, и пахнул характерной горечью ивовой коры.

— Теперь, — сказал я, — нужно процедить отвар через тряпицу, чтобы в нём не осталось крошек. Делать это нужно аккуратно, не торопясь.

Я показал, как натянуть тряпицу в несколько слоёв на пустой горшок, закрепив её вокруг краёв, а потом медленно, тонкой струйкой, наливать отвар, чтобы он проходил через ткань, оставляя на ней все крошки и примеси.

— Запомни, Машенька, — говорил я, пока отвар медленно капал в чистый горшок, — такой отвар сохраняет силу до завтрашнего утра. Потом его нужно будет сделать свежий. И хранить его нужно в прохладном месте, но не на холоде.

Когда весь отвар был процежен, я перелил его в глиняный горшок, который Машка специально приготовила. Отвар остыл как раз до нужной температуры — тёплый, но не обжигающий.

— Вот, Прасковья, — сказал я, передавая ей горшок, — поить Аксинью нужно так: по три-четыре глоточка за один раз, потом минут через десять-пятнадцать — второй раз. Горькая получится, так что можно в кружку налить и ложечку мёда добавить, — я протянул ей и горшочек с мёдом. — Через полчаса температура должна спасть, да и ломота в мышцах пройти.

Прасковья приняла горшок и мёд с таким благоговением, словно это было не лекарство, а какое-то сокровище.

— А если не поможет? — спросила она тревожно.

— Поможет, — уверенно ответил я. — Но если вдруг жар не спадёт к обеду, пришлёшь кого-нибудь сказать. Тогда другое средство попробуем.

Прасковья низко поклонилась, бормоча слова благодарности, и поспешила домой, прижимая к груди горшок с отваром и мёд. Машка проводила её до ворот, а потом вернулась ко мне.

— Всё запомнила? — спросил я её, вытирая руки о полотенце.

— Всё, Егорушка, — кивнула она. — И про три ложки коры, и про четверть часа кипения, и про то, как поить нужно.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я. — Потому что, боюсь, не последний раз нам придётся этот отвар готовить. После такой непогоды многие могут слечь.

Машка озабоченно кивнула и задумчиво посмотрела на оставшуюся кору.

— А много ещё такой коры у Степана?

— Должно хватить, — ответил я. — А если что, пошлём ещё надрать. Ивы у нас вдоль реки много растёт.

Я вернулся в избу, которая за это время хорошо прогрелась от печи. Самовар кипел вовсю, и Машка, вернувшись следом за мной, заварила липовый чай, как я и просил изначально.

— Выпей, Егорушка, — сказала она, подавая мне чашку с душистым напитком. — Сам же говорил — профилактики ради.

Я улыбнулся и взял чашку, вдыхая аромат липового цвета. День только начинался, и впереди было много дел. Нужно было проверить, как там река после дождя, не подтопило ли лесопилку — заглянуть не мешало бы. Но пока можно было посидеть в тепле, попивая чай и слушая, как потрескивают дрова в печи.

— Как думаешь, поможет Аксинье отвар? — спросила Машка, присаживаясь рядом со своей чашкой.

— Должен помочь, — кивнул я. — Ивовая кора — сильное средство от жара и ломоты. В ней есть… — я запнулся, чуть не сказав «салицилаты», но вовремя спохватился, — есть особая сила, которая борется с болезнью. Недаром же в старину всегда её использовали.

Машка удовлетворённо кивнула, принимая моё объяснение. Она привыкла к тому, что я знаю много странных вещей, и уже не удивлялась. А я в очередной раз подумал, как странно устроилась моя жизнь — оказаться в прошлом и использовать свои знания из будущего, чтобы помогать людям. Кто бы мог подумать, что курс фармакологии, который я когда-то с трудом сдал в институте, пригодится мне в девятнадцатом веке?

— Знаешь, — сказала вдруг Машка, прерывая мои размышления, — ты бы мог записать все свои рецепты и средства. Чтобы и другие могли пользоваться, если что.

Я посмотрел на неё с удивлением. Идея была здравая, но я как-то не задумывался об этом раньше.

— Пожалуй, ты права, — кивнул я. — Надо будет завести такую тетрадь. Или книгу. Записывать всё, что знаю о лечении, о хозяйстве, о строительстве…

— Вот-вот, — оживилась она.

— Нужно будет чуть позже к Аксинье заглянуть, узнать, как дела, — задумчиво произнёс я, размешивая мёд в кружке с чаем. — А то ж Прасковья не прийдет, постесняется.

Машка внимательно смотрела на меня своими большими зелёными глазами.

В дверь снова постучали, заглянул Степан.

— Что там с Аксиньей, — спросил он, почёсывая бороду.

— Дал ей отвар из коры, которую ты насобирал.

— Это точно поможет? — спросил он поглядывая на меня с сомнением.