— Что они с тобой делали? — спросил я, когда она вновь села рядом.

— Не спрашивай, — покачала головой Машенька. — Женские секреты. Но если не принесёт нам счастья в супружестве — я им всем косы повыдергаю!

Ближе к вечеру начались дарения. Гости по очереди подходили к нам, говорили добрые пожелания и вручали подарки. Кто-то дарил серебряные ложки («Чтоб всегда сыты были!»), кто-то — полотенца и скатерти («Чтоб дом полной чашей был!»), кто-то — петуха и курицу в корзине («Чтоб плодились и размножались!»). Последнее вызвало у меня нервный смешок, который я постарался замаскировать под кашель.

К закату солнца гулянье достигло апогея. Кто-то уже спал под столом, кто-то затянул заунывную песню о несчастной любви, кто-то пытался станцевать между столов, рискуя обрушить всю конструкцию. Женщины, раскрасневшиеся, громко обсуждали, когда ждать первенца и будет ли это мальчик или девочка.

— Пора бы нам и честь знать, — шепнула мне Машенька, утомлённо прислонившись к моему плечу. — Ещё немного, и я усну прямо здесь.

Я кивнул, разделяя её чувства. Но уйти оказалось не так-то просто. Каждый из гостей считал своим долгом ещё раз поздравить нас, поцеловать, обнять, дать какой-нибудь совет по семейной жизни. Некоторые из этих советов заставляли Машеньку краснеть до корней волос, а меня — искать глазами ближайшую дверь.

Наконец, после долгих прощаний, благодарностей и обещаний не затягивать с первенцем, мы смогли уединиться. Уже попав в мою комнату, которая теперь стала нашей с Машкой, мы, добравшись до кровати, банально уснули — сил после всех этих гуляний не осталось совершенно.

Я лежал, слушая ровное дыхание Машеньки, и думал о том, какой странный выдался день. Все эти обычаи, ритуалы, традиции… эта новая жизнь, новая семья, новые правила… Что ж, решил я, засыпая, буду учиться. В конце концов, разве не для этого я здесь? Чтобы узнавать, понимать, принимать. И, может быть, однажды стать по-настоящему своим в этом странном, но таком живом мире.

На следующее утро, едва первые лучи солнца окрасили небо в нежно-розовый цвет, мы стали собираться домой, к себе в Уваровку. Машенька хлопотала с узелками да котомками, увязывая гостинцы, что надавала ей моя матушка. Я же сидел в горнице с отцом, обсуждая последние дела торговые да хозяйственные.

Бабушка, заслышав о нашем скором отъезде, всплеснула руками и принялась ворчать, что могли бы и внучата подольше погостить, что не набрались ещё они родительского благословения вдосталь, не отведали всех угощений, что были наготовлены.

— Бабушка, милая, — ласково говорила Машенька, целуя её в морщинистую щёку, — мы ещё приедем, обязательно. А сейчас хозяйство ждёт, нельзя надолго без пригляда оставлять.

Я же только плечами пожимал да ссылался на то, что работы много оставил, нужен пригляд. В ответ бабушка лишь качала головой да вздыхала, мол, молодые всегда торопятся, всё им некогда.

Отец, однако, не держал нас — соглашался со мной, что хозяйству без хозяйского глаза тяжко.

— Маменька, — говорил он, поглаживая бабушку по плечу, — сын сам разберётся как ему лучше. У него теперь своя семья, свои заботы. А мы всегда будем рады их видеть, когда бы ни приехали.

Пока Машенька собирала последние пожитки да прощалась с моими родственниками, отец отвёл меня в сторонку, во двор, где нас никто не мог услышать. Солнце уже поднялось выше, золотя макушки деревьев и крыши соседских домов. В воздухе пахло свежестью и яблоками — в саду как раз поспевал ранний сорт.

— Сын, — сказал отец, положив мне руку на плечо, — я помню о нашей беседе на счёт людей.

Я тут же напрягся. За время гощения у родителей я почти забыл о своих просьбах и планах, а тут снова заботы да хлопоты.

— Я нашёл для тебя хорошего старосту, — продолжал отец. — Степан Фомич, мужик рассудительный, хозяйственный…

— Не надо, батюшка, — перебил я его, качая головой. — Не надо мне никаких старост, я и прошлого выгнал. Сам справлюсь.

Отец нахмурился, но спорить не стал.

— А людей? — спросил он после короткого молчания. — Людей-то пришлю?

— Людей пришли, — кивнул я. — При чём лучше сам отбери, чтоб не лодыри были. Работящих, честных. И чтоб семейных побольше — такие к земле крепче привязаны, не сбегут при первой трудности.

Отец задумчиво погладил бороду.

— С жильём у тебя как? Куда их селить будешь?

Я вздохнул. Вопрос жилья стоял остро — в Уваровке домов свободных не хватало, а те, что были, требовали серьёзного ремонта.

— С жильём сложно, — признался я, — но что-то будем думать. Начнём ставить дома, благо лес рядом. Мужики у меня умелые, справятся.

Отец поднял брови:

— Сколько времени тебе нужно?

Я прикинул в уме, вспомнил, как ставили сруб для Степана — тогда управились за неделю, чуть больше.

— Через неделю-другую можешь отправлять, — решил я. — К тому времени хотя бы пару домов успеем поставить, а нет, так хоть под крышу уже подведём.

— За две недели два дома? — удивился отец, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Не мало ли времени берёшь?

— За это не переживай, — усмехнулся я, хлопнув его по плечу. — Справимся. У меня теперь такие умельцы работают — любо-дорого смотреть. Артель соберём, всем миром навалимся — и готово дело.

Отец покачал головой, но больше возражать не стал.

— Хорошо, сын, договорились. Через две седьмицы жди гостей.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя уговор, и вернулись в дом, где нас уже ждали с нетерпением — пора было трогаться в путь, если мы хотели добраться до Уваровки засветло.

Прощание вышло долгим и тёплым. Матушка всё крестила нас да приговаривала молитвы, родственники обнимали нас с Машенькой. Бабушка украдкой утирала слёзы концом платка и совала Машеньке какие-то узелки с травами — «от сглаза да для здоровья».

— Береги её, — шепнул мне отец, когда я обнимал его на прощание. — Девка хорошая, не каждому такое счастье выпадает.

— Знаю, батюшка, — улыбнувшись, кивнул я. — Сам не пойму, чем заслужил такую удачу.

Наконец, расцеловавшись со всеми родичами, мы сели в телегу. Машенька ещё долго оглядывалась, махая платочком, пока родительский дом не скрылся за поворотом дороги.

— Хорошие у тебя родители, — сказала она, когда мы выехали за околицу. — Добрые, заботливые.

— А то, — кивнул я, улыбаясь. — У нас в роду все такие — сердечные да приветливые. Вот и ты теперь такая же будешь — по мужу.

Машенька рассмеялась и легонько толкнула меня в бок:

— А я, по-твоему, до сих пор не сердечная была?

— Сердечная, сердечная, — поспешил уверить я, обнимая её. — Самая сердечная на свете.

Дорога до Уваровки заняла почти весь день. Мы ехали не торопясь, останавливаясь то у ручья напиться, то в тени деревьев передохнуть от полуденного зноя. Машенька, уставшая от долгого пути, иногда дремала, положив голову мне на плечо, а я смотрел на её безмятежное лицо и думал о том, какой же я всё-таки счастливчик.

На полпути до Уваровки, когда солнце уже перевалило полдень, мы достигли того самого места, где мне в первый же мой день появления в этом мире на дороге попались разбойники. Я невольно поёжился, вспоминая тот случай, и огляделся по сторонам, словно опасаясь, что из-за кустов вот-вот выскочат лихие люди.

— Что с тобой? — спросила Машенька, заметив моё беспокойство.

— Да так, вспомнилось кое-что, — отмахнулся я, не желая тревожить её рассказами о разбойниках.

Подозвав Никифора, который ехал впереди, я велел ему скакать вперёд, в деревню, предупредить о нашем приезде.

— Давай, поторопись, — наказал я ему. — Чтоб к нашему приезду ужин был готов. Да скажи Настасье, чтоб горницу прибрала, цветов свежих поставила.

Никифор, только кивнул и, пришпорив лошадь, скрылся за поворотом дороги, оставив за собой облачко пыли.

Мы же двигались неспеша, наслаждаясь погожим днём и беседой.

— А знаешь, что нас ждёт в Уваровке? — спросил я, когда мы уже видели вдалеке дымки над крышами.