Мы распрощались, и обоз медленно тронулся в обратный путь. Я долго смотрел им вслед, прикидывая в уме выручку и новые возможности, которые открывались передо мной. Десять телег досок по восемьдесят пять копеек за штуку — хороший прибыток. А если наладить производство разных по толщине досок да брусков, можно будет ещё больше заработать. Да еще и кролики. А ведь кролики — «это не только ценный мех», улыбнулся я старой шутке, про которую тут еще не знали.

Когда обоз скрылся за поворотом дороги, я окликнул Петьку.

— Слушай, Петро, — начал я, когда тот подошёл, — возможно, придётся переделывать каретку, добавив ещё две пилы. Таким образом увеличим количество добываемых досок с одного бревна, а сами доски будут тоньше.

Пётр почесал затылок, осмысливая мои слова. Потом медленно кивнул:

— Можно сделать, Егор Андреич. Только крепления придётся усилить да брусочки новых размеров сделать.

— Вот и делай, — я похлопал его по плечу. — Думаю, у тебя все получится. Купец заинтересовался досками разной толщины, надо ему предложить в следующий раз.

— Сладим, — уверенно кивнул Пётр. — Если что — вы подскажете.

Он ещё немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел что-то добавить, но потом просто кивнул и пошёл обратно.

Я же направился к дому, где наверняка уже ждала Машка с обедом. По пути встретил Захара с его служивыми — те несли свежесрубленные брёвна для избы.

— Как торговля, Егор Андреич? — окликнул меня Захар, опуская тяжёлое бревно на землю и утирая пот со лба. — Сговорились?

— Сговорились, — я довольно кивнул. — Всё продали, что припасли.

— Добро, — кивнул тот. — Значит, и нам на жалованье хватит, — добавил он с усмешкой.

Я только рассмеялся в ответ. Дела и впрямь шли в гору — лесопилка работала исправно, новые дома строились, купцы сами приезжали за товаром. Даже медвежье нападение не сумело нарушить наш размеренный быт. Если так дальше пойдёт, к зиме Уваровка будет уже не та захудалая деревенька, какой я её застал, а крепкое, зажиточное селение.

С этими мыслями я вошёл во двор, где уже хлопотала Машка, накрывая на стол.

До вечера мужики успели сделать пару ходок, вновь наполняя амбар досками. А на первой избе уже заканчивали устанавливать стропила.

А ночью зарядил дождь. Я проснулся от раскатистого грома, который, казалось, сотрясал стены избы до самого основания. Молнии вспыхивали одна за другой, на мгновение превращая ночь в день, а потом снова погружая всё во тьму, ещё более глубокую от контраста. Дождь барабанил по крыше так яростно, словно кто-то высыпал сверху мешок с горохом.

— Егорушка, страшно-то как, — прошептала Машка, прижимаясь ко мне теплым боком.

— Не бойся, солнце, — я обнял её, притягивая ближе. — Гроза — дело обычное в эту пору. Зато завтра, видно, будет выходной — после такого ливня работа немного встанет.

Она повернулась ко мне, глаза её в темноте блестели, отражая вспышки молний.

— Правда? — в голосе послышалась надежда. — Значит, целый день вместе будем?

— Целый день, — подтвердил я, целуя её в макушку.

Так и вышло — утро встретило нас мокрой землёй и низкими, тяжёлыми тучами. Дождь уже не лил сплошной стеной, но то и дело принимался накрапывать, не давая земле просохнуть.

День с Машкой начался неспешно — проснулись поздно, завтракали не торопясь. Я наблюдал, как она суетится у печи, раскрасневшаяся от жара, с выбившимися из-под платка прядями. Обычно в эту пору я уже был в поле или на лесопилке, и редко видел, как она хлопочет по хозяйству. А тут выдалась возможность просто сидеть, смотреть на неё и наслаждаться этим зрелищем.

После завтрака Машка предложила:

— Егорушка, давай я тебя подстригу немного? А то зарос совсем, скоро на медведя похож будешь.

Я улыбнулся, проводя рукой по волосам.

— И правда, зарос. Давай, солнце, стриги. В твои руки себя отдаю.

Вставая, выглянул в окно. А там мужики собрались у ангара, прячась от дождя и поглядывая на недостроенные избы. Я крикнул им, чтоб шли по домам — чего зря мокнуть, когда толку от работы в такую погоду мало.

Повернулся к Машке. Та же усадила меня на лавку посреди избы, накинула на плечи чистую простыню, принесла ножницы. Её прикосновения были нежными, почти невесомыми — она осторожно поворачивала мою голову, приподнимала прядь за прядью, ловко орудуя ножницами. Я закрыл глаза, наслаждаясь её близостью, теплом её дыхания, которое чувствовал на своей шее.

— Вот так лучше, — наконец сказала она, отступая на шаг и критически оглядывая результат своих трудов. — Теперь на человека похож, а не на лешего.

Я провёл рукой по волосам — и впрямь стало легче, прохладнее.

— Спасибо, Машенька. Мастерица ты у меня.

Она улыбнулась, довольная похвалой, и принялась сметать с пола состриженные волосы. Я же побежал в душ.

День тянулся медленно, но уютно. Мы то сидели у окна, глядя на серебристые струи дождя, то Машка показывала мне, как она научилась вышивать — узоры получались у неё затейливые, яркие. После обеда я стал рассказывать ей о своих планах — о кузне, о том, как будем дома ставить, чтобы всем крестьянам хватило.

В такие моменты, когда я неспешно размышлял о планах, она прижималась ко мне внимательно слушая, наверное, представляя как все будет, когда я закончу все свои задумки.

Тут она потянулась ко мне обнимая за шею. Я же поцеловал её. Она ответила на поцелуй со всей страстью, на которую была способна. Её руки скользнули под мою рубаху, и я ощутил, как по телу разливается жар. Мы опустились на кровать, не размыкая объятий.

Любовь наша в тот день была особенно нежной и неторопливой — словно в такт дождю, который то усиливался, то затихал за окном.

Потом, Машка положила голову мне на плечо, её дыхание было ровным, спокойным. Я осторожно коснулся губами её лба, и она улыбнулась засыпая.

— Спи, солнце моё, — прошептал я.

А утром небо очистилось, будто и не было вчерашней грозы. Только мокрая трава да лужи на дороге напоминали о ней. Солнце уже вовсю припекало, обещая жаркий день.

Я встал рано, засветло, и сразу отправился к Петьке — у меня была идея, которую не терпелось воплотить.

— Петро! — крикнул я, подходя к его избе. — Выходи, дело есть!

Он выглянул в окно, заспанный, с примятыми волосами.

— Чего так рано, Егор Андреич? Петухи ещё не пропели.

— Пропели уже, просто ты не слышал, — усмехнулся я. — Давай, выходи. Будем вагонетку на рельсы ставить.

— Как вы сказали, Егор Андреевич? — Петька оживился, быстро исчез в избе, и через пару минут вышел уже одетый, с топором за поясом.

— Идём, — кивнул он. — А куда? И что за рельсы?

— К мосту, — я указал рукой в сторону реки. — Будем направляющие ставить для вагонетки.

Работа закипела с самого утра. Мы с Петькой подобрали доски и начали укладывать их на мост, делая направляющие, так, чтобы колёса вагонетки шли между ними. Другие мужики, увидев, что мы затеяли, тоже подтянулись — кто гвозди подавал, кто доски помогал держать, пока мы их крепили.

К обеду управились — от одного берега до другого теперь тянулись две параллельные линии досок, образуя жёлоба посередине. Я отошёл на несколько шагов, любуясь проделанной работой.

— Ну что, пробовать будем? — спросил Петька, вытирая пот со лба.

— А давай! — я кивнул. — Только давайте сначала перекусим, а то на голодный желудок и работа не идёт.

Наскоро поели хлеба с салом, запили квасом, и снова взялись за дело. Вагонетку, которую Семён с мужиками собрал ещё накануне грозы, выкатили на берег.

— Ну, с Богом! — сказал я, когда всё было готово. — Толкаем!

Мужики выстроились за вагонеткой, приготовившись толкать. Я же, поддавшись внезапному озорству, сам встал позади всех.

— А ну, разом! — скомандовал я, и мы все вместе налегли на вагонетку.

Она сдвинулась с места, сначала медленно, потом всё быстрее. Колёса заскрипели, входя в желоба. Я подмигнул Петьке и стал подталкивать вагонетку всё сильнее и сильнее, разгоняя её.