Родерик делает паузу, и я ощущаю, как во мне всё сжимается от нервного напряжения. Мой взгляд застывает на его губах — нужно лишь одно слово, которое либо сметет все наши надежды, либо, наоборот, закинет на вершину успеха.

Но вместо того, чтобы назвать имя победителя, Родерик вдруг морщится, как будто ему внезапно сунули под нос несвежую рыбу, и с раздражённым видом оборачивается к кому-то позади.

Вижу, что к нему подбегает один из помощников с ворохом жетонов в руках, что-то эмоционально жестикулируя, возбуждённо размахивает этими жетонами и то и дело показывает на меня.

У меня будто крылья подрезают. Чувствую, как сердце сжимается от нехорошего предчувствия: «Что-то случилось. Почему показывают на меня?»

Тревога накрывает меня с головой. Я невольно делаю полшага назад — кожа покрывается мурашками, по спине бегут мурашки.

Мой взгляд мечется к Кальдури, чтобы понять, в чём дело. И тут замечаю, как этот самодовольный прохиндей стоит с победной ухмылкой и глядит прямо мне в глаза. Неужели, это его рук дело?

— Оливия… — срывающимся шёпотом произносит Сильви и бессознательно сжимает моё предплечье.

— Тише, — отвечаю я, накрывая ее руку своей ладонью.

Хотя я сама едва сдерживаюсь, чтобы не дать панике овладеть собой. На языке крутится миллион вопросов: «Неужели что-то не так с моими голосами?»

Пока мы с Сильви и Рафаэлем лихорадочно пытаемся что-то понять, на сцену взбирается Кассий. Его лицо крайне серьёзно; он что-то быстро объясняет Родерику и тому человеку с жетонами. Я замечаю, как помощник судей кивает и продолжает ожесточенно размахивать руками, явно доказывая свою правоту.

Мне становится страшно: чем больше проходит времени, тем яснее становится тот факт, что мое предположение оказалось верным.

— Сильви, Рафаэль, — шепчу я, чувствуя, как горло пересыхает, а дыхание становится тяжёлым. — Похоже, что-то произошло с этими жетонами…

Мой взгляд невольно скользит в сторону толпы. У некоторых на лицах читается возмущение, у кого-то — ехидство, а кто-то машет руками в мою сторону.

«О нет, — думаю я. — Кажется, Кальдури решил ударить в спину максимально подло.»

Наконец, Родерик снова берёт слово. Гул на площади чуть стихает, но лишь для того, чтобы спустя мгновение взорваться ещё сильнее.

— Господа, внимание! К сожалению, произошёл крайне неприятный инцидент. — Голос Родерика звучит громко, он почти кричит, стараясь перекрыть шум. — По показаниям нескольких очевидцев, один человек — которого стража сейчас уже задержала — успел незаметно закинуть стопку фишек в урну мадам Шелби!

Он выдерживает эффектную паузу. Всё внутри меня холодеет. Чувствую, как по спине ползёт липкий страх.

«То, чего я так сильно боялась…”

— Что?! — возмущённо вскрикивает Сильви, а рядом Рафаэль издаёт приглушённый рык.

Я смотрю на них, словно сама не веря: ведь буквально минуту назад мы опасались, что кто-то мог закинуть лишние фишки Кальдури. А вышло наоборот — неизвестный скомпрометировал нас!

Изумлённо моргаю, стараясь взять себя в руки, но всё равно чувствую, как ладони мгновенно становятся влажными: ведь меня хотят выставить мошенницей

— Так вот почему Кальдури так ухмылялся… — сквозь зубы произношу я, сжав кулаки. Тело бьёт озноб, но я пытаюсь выглядеть хотя бы внешне спокойной. На душе смешанное чувство: страх, гнев и растерянность.

Родерик продолжает:

— Что самое неприятное, у нас нет точных доказательств, связан ли этот поступок непосредственно с мадам Шелби… или же…

Он бросает выразительный взгляд на Кальдури, который по-прежнему торчит у края сцены с наглой довольной миной.

— …или же это грязная провокация, чтобы очернить мадам Шелби, — наконец договаривает Родерик с неохотой. — Но факт остаётся фактом: этот человек действительно пытался вбросить фишки за госпожу Шелби.

— Обратите внимание, — влезает один из судей, — Без этих подброшенных жетонов мсье Кальдури и мадам Шелби шли почти вровень. И эта ситуация ставит под сомнение объективность итогов этого мероприятия…

Мгновение — и площадь взрывается настоящим ураганом голосов. Одни кричат:

— Дисквалифицировать её! Она мошенница!

Другие, наоборот, вступаются:

— Какое ещё мошенничество? Это всё проделки Кальдури! Откупил подставного вора!

— Вам не стыдно обвинять порядочную женщину! — кричит какая-то пожилая дама, потрясая измазанными в шоколаде кулаками, — Вы же сами видели, как она честно соревновалась!

— Честно?! Да до того как она обвинила Кальдури в воровстве, о ней вообще никто не знал! Она только три дня как сладости стала продавать и уже бросила вызов честному кондитеру, который тут работает всю жизнь! — надрывается какой-то разъярённый мужчина, видимо, из тех, кто симпатизирует Кальдури. — А когда стало понятно, что они идут вровень, у нее “вдруг” в урне появилась куча фишек! Вам самим не кажется это подозрительным?!

Гвалт поднимается страшный. Люди почти готовы драться между собой: одни защищают меня, другие клянут последними словами. Стража уже старается рассредоточиться по площади, чтобы не допустить массовой драки.

Сердце у меня ухает ещё сильнее. «Неужели всё?.. Неужели после стольких стараний нас объявят жуликами и выгонят из Руаля?!»

Родерик, вытирая вспотевший лоб кружевным платком, торопливо переглядывается с судьёй и тяжко вздыхает:

— Учитывая столь скандальный поворот, я вижу единственный вариант решения: провести дополнительный раунд!

Я вздрагиваю, ощущая, как ноги подгибаются.

«Новый раунд?! Да мы же только что выложили на стол всё до последней крошки!»

— О боги, — стонет Сильви, хватаясь за голову. — У нас и продуктов-то почти не осталось!

— Все в… — хочу сказать, что все в порядке, чтобы Рафаэль и Сильви не нервничали, но я замираю на полуслове. Потому что сама в это не верю.

«Какой еще раунд? У нас нечего ставить на стол — даже лимонад и тот кончился!»

Чувствую, как губы дрожат, а взгляд в панике мечется. Краем глаза замечаю, что Кальдури уже наклоняется к одному из своих помощников, что-то шёпчет ему на ухо и, смеясь, оборачивается ко мне. В его глазах явственно читается:

«Ну-ну, посмотрим, как ты теперь выпутаешься».

Внутри у меня все покрывается инеем.

«Он знал… Проклятье, он специально подстроил эту ситуацию, чтобы мне присудили техническое поражение!”

Родерик уже явно собирается провозгласить что-то еще (подозреваю, что время начала раунда), когда вдруг над всей этой какофонией голосов взвивается неожиданно знакомый раскатистый возглас:

— Не нужен никакой дополнительный раунд! Сейчас я всё решу раз и навсегда!

Все, кто только что окружал Родерика — стражники, судьи, раззадоренные горожане, мы с Рафаэлем и Сильви — поворачиваемся на голос. Такой уверенный, такой знакомый.

И вдруг я замираю. По толпе прокатывается вздох, люди поспешно расступаются, образуя живой коридор. А в дальнем конце этого коридора…

— Не может быть… — выдыхаю я, все еще не веря своим глазам, — Герцог Эльверон?

Он идёт к сцене ровной, неторопливой походкой. Его волосы небрежно зачесаны назад, но осанка — как всегда, прямая, непоколебимая. А в глазах отражается все та же строгость и спокойствие. Слева и справа от него стражники, узнавшие герцога, почтительно кланяются и расступаются.

А я продолжаю всматриваться в эти знакомые черты лица и чувствую, как сердце бешено колотится — но не от страха, а от необъяснимой радости и, вместе с тем, мучительного волнения.

— Оливия? — Сильви мягко касается моего локтя. — Ты в порядке?..

Я не отвечаю — просто не могу, потому что в груди — будто спазм. Да и вообще, как я могу быть в порядке, если прямо сейчас по каменной мостовой идет человек, которого я не так давно буквально умоляла не ехать на встречу с бароном, потому что видела его смерть? А он мало того что не послушал меня, но, такое ощущение, будто и не поверил.