В любом случае, он уехал навстречу собственной гибели.

А теперь, вернулся живым.

Мне хочется подойти ближе, чтобы раз и навсегда удостовериться, что все это сейчас происходит взаправду, но не могу позволить себе подобной вольности. И тем не менее, это не отменяет того, что я рада видеть герцога живым и невредимым!

Эльверон ступает на деревянные ступени у сцены, осматривает нас всех, но взгляд его тут же останавливается на мне. На краткий миг мне кажется, что всё вокруг замирает, будто бы мы одни посреди площади. Он, сдержанно кивнув, видимо, замечает в моих глазах то, что я сама не решаюсь высказать вслух. Нечто тёплое и искреннее — радость, переживания и облегчение.

Гул в толпе быстро стихает. Родерик в явном замешательстве — никто не ожидал, что герцог решит вмешаться в это соревнование. Тем не менее, он быстро приходит в себя:

— Ваша светлость… — бормочет он, чуть склонив голову.

Эльверон оглядывает публику спокойным, почти холодным взглядом и говорит ровным голосом, от которого веет уверенностью:

— Жители Руаля, изначально я прибыл сюда из интереса и не собирался вмешиваться в это соревнование. Я наблюдал за ним со стороны, считая что так было правильно. Но сейчас, когда мы дошли до того, что обсуждаются не вкусы, а честность, не рецепты, а заговоры, я не вижу иного выхода, кроме как вмешаться.

Он делает короткую паузу, обводя собравшихся строгим взглядом.

— Как многие из вас знают, я уже долгое время берусь решать споры, когда ни одна из сторон не может доказать свою правоту. Мне не раз приходилось выслушивать жалобы крестьян и купцов, простых горожан и знати — и всегда я старался быть беспристрастным. И сейчас с ровно такой же беспристрастностью я собираюсь решить этот вопрос. Однако, прежде чем я выскажу своё мнение, я спрашиваю: согласитесь ли вы признать мой вердикт окончательным, каким бы он ни был?

Толпа как будто единым порывом соглашается. Слышен общий одобрительный гул, смешанный с выкриками:

— Если решит герцог — значит, так и должно быть!

— Он всегда принимал честные решения!

Но герцог приподнимает ладонь, призывая к тишине, и смотрит прямо на меня. Я ловлю его взгляд и внутри ощущаю странное покалывание: будто он просит подтверждения лично от меня.

И тут в памяти всплывает наша первая встреча — когда я принесла ему свои сладости и сказала, что если Эльверон сочтет их недостойными, я подчинюсь его решению.

«Тогда мы ещё почти не были знакомы, а я уже доверилась ему», — вспоминаю я с теплом. Теперь, глядя на него, я ловлю себя на мысли, что доверяю ему даже больше. И это не смотря на то, в каких обстоятельствах мы расстались в прошлый раз…

А потому, не произнося ни слова, я просто смотрю в его глаза и тихо киваю, со всей той верой, которую он за последние недели сумел посеять в моей душе.

Эльверон, уловив это, еле заметно склоняет голову в ответ. А потом оборачивается к Родерику и судьям, громко, так, чтобы все слышали, объявляет:

— Мой помощник, капитан Кассий, заранее взял образцы десертов от обоих участников. А значит, нам не нужны никакие повторные раунды — я их попробую прямо сейчас, перед вами всеми. Если вы готовы, господа Кальдури и Шелби…

Я чувствую, как в груди от смятения смешались волнение и облегчение. Всё-таки он — единственный, кому люди действительно верят. Если Эльверон объявит, что я не виновна в мошенничестве, и моим сладостям можно доверять, никто уже не осмелится спорить.

Кальдури же не может скрыть неприязнь, смотрит на герцога напряжённо, но всё же не смеет спорить вслух. Где он и где Эльверон. Никакая грязная игра Кальдури не сможет ничего противопоставить влиянию герцога.

— Ну что ж, пусть попробует… — с досадой цедит он сквозь зубы:

Кассий протягивает герцогу сначала яркую коробочку с пирожными Кальдури. Герцог берёт одно, внимательно осматривает, подносит к носу, вдыхая аромат. Толпа замолкает. Удивительно, как одно присутствие Эльверона способно унять этот хаос.

Раздается тихий хруст, когда герцог откусывает кусочек и чуть прищуривается, смакуя вкус. В наступившей тишине отчётливо слышны волнительные вдохи горожан.

— М-м… — негромко произносит Эльверон после короткой паузы. — Господин Кальдури использовал цедру апельсина, чтобы оттенить пряность начинки. Благодаря этому достигается идеальный баланс, а сам вкус получается невероятно выразительным.

Я вижу, как Кальдури мгновенно выпрямляется, вскидывает подбородок: не смотря на то, что Эльверон не сказал ничего конкретного по поводу его сладостей, он явно признал талант кондитера. От такого поворота событий некоторые из сторонников Кальдури в толпе довольно поддакивают и уважительно кивают.

Эльверон отпивает глоток воды из стакана, что принес ему Родерик, чтобы освежить вкусовые рецепторы, и берёт в руки вторую коробочку. Ту самую, в которую я сложила свои пирожные, когда ко мне пришел Кассий с просьбой отложить несколько для важного гостя.

По крайней мере, теперь понятно о каком важном госте он говорил…

При виде того коробочки с нашими пирожными, у меня замирает сердце: «Вот он, момент истины. Сейчас Эльверон скажет всю правду о сладостях, над которыми мы трудились всю ночь…»

Герцог осторожно подцепляет один из наших «шипучих» десертов. Тот самый, где лимонный мусс внутри смешан с капелькой дрожжевого настоя, придающий легкое игривое шипение. Он молча кладёт его в рот, и воздух вокруг ещё больше сгущается от напряжения: каждое движение герцога сейчас выглядит словно четко выверенное театральное представление.

— Интересно… — наконец-то произносит он негромко. — С первых нот чувствуется яркая кисловатая прослойка, которая в буквальном смысле «играет» во рту, напоминая газировку. В то же время есть мягкий аромат вишни, самую малость терпкий. И, что любопытно, это долгое мятное послевкусие… А сама структура начинки шелковистая, лёгкая, словно облако. Это не просто необычное сочетание, а очень смелое решение!

«Смелое решение…» — эхом звучит у меня в голове, и я не могу сдержать тихий вздох облегчения: похоже, герцогу нравится.

Чувствую невыразимый трепет, но и тепло — словно я вновь стою в его кабинете, где когда-то предложила ему первый образец своих сладостей, растерянная, но решительная.

В его взгляде, который вскоре снова обращается ко мне, горит знакомая искорка. Мурашки прокатываются по коже, когда он наконец выпрямляется, передавая Родерику коробку.

— Что ж, — негромко произносит герцог, отступая на полшага. — Я могу с уверенностью сказать: и у господина Кальдури, и у мадам Шелби получилось приготовить нечто достойное похвалы. Оба конкурсанта доказали, что они — мастера своего дела. Их десерты в равной мере могут радовать посетителей.

При этих словах по толпе проносится волнение: «Так кто же всё-таки…?»

Все вокруг сгорают от любопытства узнать, кого герцог назовёт победителем. Меня же колотит самая настоящая нервная дрожь: «Неужели он скажет, что мы оба победили? Или что это ничья?»

Но Эльверон с внезапной серьёзностью поднимает руку, и снова все смолкают. Сердце у меня стучит так громко, что я едва слышу окружающие звуки.

— Однако, — говорит герцог, — порой не только вкус определяет, кто лучший. Важны и новаторство, и смелость сочетаний, и умение вывести новые, уникальные оттенки. Кальдури превосходен в том, что он делает, — на его стороне опыт и отточенная техника. Но Оливия Шелби… — он произносит моё имя, и грудь будто сжимается от волны тепла, — …рискнула пойти на эксперимент, добавить необычный «шипучий» эффект и привкус лимонно-дрожжевой закваски, создав десерты, которых я ранее не пробовал нигде.

Теперь публика буквально замерла, выжидая каждое следующее слово. Замечаю, как у Кальдури, несмотря на все его напускное спокойствие, напряженно дергается веко.

— Я обещал вам честный вердикт, и даю его: — продолжает Эльверон. — По всем впечатлениям сегодняшнего дня, а также по тем образцам, что я получил лично, я признаю, что…