— Хорошо, — произношу я. — В таком случае, полагаюсь на тебя. Как я понимаю, ты следишь за честностью проведения этих соревнований? Но, прежде чем я уеду, я хочу попросить тебя достать мне сладости обоих конкурсантов. Я хотел бы сравнить их лично.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — отвечает Кассий и, приложив кулак к груди, моментально исчезает в толпе.

Однако насладиться дегустацией мне не удаётся: вскоре Родерик Дюран объявляет о том, что соревнование окончено. А, вместе с тем, на сцене происходит что-то странное. По крайней мере, даже мне, не имеющего понятия об этом соревновании, становится понятно, что все идет совершенно не по плану организаторов.

— Что там? — бросаю я Липарку.

Он вглядывается в происходящее со стороны улицы, вслушивается в шум и морщится:

— Кажется, возникла проблема с урной, куда бросали жетоны за мадам Шелби. Вроде, кто-то подбросил ей целую партию фишек. И судьи теперь хотят объявить новое голосование.

«Опять это проклятые махинации…» — с раздражением проносится у меня в голове мысль.

А внутри, между тем, вспыхивает ледяное пламя. Если сейчас очернят Оливию, объявив её «мошенницей», все её усилия пойдут прахом, а моё собственное распоряжение вообще будут ставить под сомнение.

«Впрочем, дело даже не в непреклонности моей власти, — мысленно признаю я. — На самом деле…я не хочу, чтобы она пострадала. Я не могу допустить этого. Только не после того как узнал на что она готова пойти ради того, чтобы защитить себя и тех, кто ей дорог.»

Я сжимаю кулаки и бросаю Липарку:

— Всё, хватит. Прикажи судьям приостановить этот балаган. Пусть стража выясняет, кто внёс фишки, и проведет расследование не замешан ли тут сам Кальдури. Причем, пусть сделают это так быстро, как только возможно, иначе с каждого спущу шкуру за бездействие. А я пойду туда, — показываю глазами на сцену.

— Слушаюсь, мой господин, — чётко отвечает Липарк.

У меня же голове эхом отдаются мысли: «Меня не было всего несколько дней — а за это время кто-то успел так испортить ей жизнь: поставить под сомнение мой приказ, украсть рецепт, подорвать авторитет Оливии и заставить ее согласиться на эти унизительные условия. А теперь еще и подлые подстава с жетонами… Сколько же она пережила, борясь за своё право просто торговать в Руале?!»

Дыхание у меня тяжелеет, но я стараюсь сохранить безмятежное выражение. Правитель не может показывать бурю, бушующую внутри. Если люди увидят в моих действиях чрезмерную эмоциональность, они решат, что я на стороне Оливии из личных, а не из справедливых побуждений.

И тем не менее, я не собираюсь скрывать свою позицию. Если Кальдури повел себя недостойно, если он как-то причастен к тому, что сейчас творится, он ответит за все!

Оливия

Мы сидим в кабинете Рафаэля — том самом, где несколько дней назад я открылась Эльверону и рассказала ему всю правду о себе. И теперь все повторяется.

Напротив меня снова он. И кажется, будто воздух вокруг нас обретает едва уловимую, но тягучую плотность.

В кабинете царит полумрак: за окнами начинает сгущаться сумеречный свет, а слабые лучи закатного солнца, просачивающиеся сквозь занавески, едва освещают тёплые древесные панели на стенах.

На душе у меня — целый водоворот чувств. До сих пор не верится, что подошла к концу эта безумная история с Кальдури и нашим соревнованием, а я вышла из него победительницей.

Но радость и облегчение перемешиваются с ещё более глубоким потрясением: только что Эльверон рассказал мне о своей поездке к барону Дальрии и о том, как он чуть было не погиб во время атаки на свой кортеж.

«А ведь это ровно то, что я видела в своём видении…» — то и дело стучит у меня в голове.

От мысли, что я мне и правда удалось спасти его, у меня всё внутри переворачивается. А что, если бы я промолчала? Одна только эта мысль пугает меня до дрожи.

Однако, откровенность герцога потрясает меня ещё сильнее. Подобно тому, как я сама открыла ему свою душу, теперь он раскрыл мне свою. Он сидит прямо передо мной и посвящает меня в такие детали, о которых я даже не подозревала, никуда не пряча при этом горечь, которую испытывает.

Эльверон делится настолько сокровенными подробностями, что меня буквально прошибает дрожь. Он рассказывает, почему для него так важна была эта поездка и почему он был так зациклен на поимке контрабандистов. И почему он так резко отреагировал, когда речь зашла об этом странном обсидиановом оружии. Оказывается, жизнь его отца была оборвана именно таким артефактом…

Я слушаю затаив дыхание, и чувствую как у меня сжимается сердце от ужаса, жалости и недовольства. Мне страшно и одновременно… неловко. Потому что в этом разговоре я не знаю, как себя вести.

С одной стороны, я чувствую вину за то, что мы вообще затронули такие болезненные вещи — ведь Эльверон не должен был рассказывать мне эти тайны. С другой — не могу скрыть восхищения: он доверился мне.

Он действительно решил поделиться со мной своими мыслями, печалями и горькими воспоминаниями, хотя ещё несколько дней назад холодно и даже раздраженно отмахивался от моих советов.

И от этого осознания мои ладони слегка дрожат.

«Неужели, он настолько сильно доверяет мне?»

Я всё ещё не могу до конца свыкнуться с мыслью, что герцог Эльверон, хозяин этих земель, считает меня достойной, раз рассказывает мне, — простой девушке, что до сих пор находится в бегах от своего мужа, его самого злостного соперника, — что-то столь личное.

Голос Эльверона звучит сдержанно, но под ним отчётливо чувствуется боль. Такое ощущение, что он нашел в моем лице отдушину — ту, которой он правда может доверить что-то настолько сокровенное, что глодало его изнутри все это время и чем он ни с кем больше не мог поделиться и вынужден был носить все в себе.

Он признается, что с тех пор, как был убит его отец, он взял на себя миссию — найти и уничтожить эти проклятое оружие, которое было создано еще в незапамятные времена с единственной целью — уничтожать драконов. Но самое главное, чтобы вернуть похищенную семейную реликвию, связанную с памятью о его родных.

— Все это стало возможно только благодаря вашему видению, — устало роняет Эльверон в конце, — Если бы не вы…

Он осекается, и в кабинете на миг повисает тишина. Я прижимаю руку к груди, глядя на него с искренним сочувствием и смесью других, более сумбурных чувств. Ещё недавно я видела его чуть ли не холодным и надменным, а сейчас понимаю, насколько глубоко внутри он прячет столь пронзительную боль.

— Я… я не знаю, что сказать, — тихо выдыхаю. — Это… действительно ужасная история. Мне жаль, что вам пришлось всё это пережить. И я правда искренне рада, что вы вернулись целым и невредимым. И… спасибо за то, что вы рассказали мне всё так подробно.

Он слегка приподнимает бровь:

— Не вижу причин скрывать от вас правду после всего что произошло, — улыбка получается у него блеклой, горькой. — И да, я должен извиниться, за свое поведение и за то, что отказался верить в ваше видение.

Я поднимаю глаза на него, и во мне взыгрывает щемящее чувство — смесь уважения, благодарности и чего-то ещё. Чего-то захватывающего, пьянщего и волшебного, чего я никогда прежде не испытывала. Чего-то такого, что как магнитом тянет к Эльверону. И, в тоже время чего-то такого, что лучше бы задавить на корню.

Эти неземные чувства настолько приятные, насколько и пугающие — не мне, замужней девушке (пусть и мой муж тот еще мерзавец, желающий моей смерти) думать о чем-то подобном сейчас.

Стараясь взять себя в руки, я глубоко вдыхаю аромат старых книг и едва ощутимый запах шоколада, которым пропитана моя одежда. Ведь мы только-только вернулись после соревнования. Как раз об этом мне хочется сказать:

— Я все понимаю и принимаю ваши извинения. А заодно хочу поблагодарить вас за вашу помощь на площади, — мягко произношу я. — Ваш вердикт решил всё. Иначе мы бы не справились — эти махинации с жетонами… я боюсь, что всё кончилось бы печально.