— Хорошо, — успокаивающе говорит доктор Санчес, побуждая маму перевести разговор на громкую связь. Она обходит кухонную стойку, заключает меня в объятия и прижимает к себе крепче, чем когда-либо прежде. — Я предпочитаю не ставить такого рода диагноз по телефону, но, учитывая ваши обстоятельства, я рада пойти вам навстречу.

Доктор Санчес замолкает на секунду, и к тому времени, как она продолжает, все мое тело сотрясает сильная дрожь, а по лицу уже текут слезы.

— Зои, милая, ты здесь?

— Да, — отвечаю я срывающимся голосом.

— Мне жаль, но твои подозрения были верны, — говорит она мне таким же разбитым голосом, каким я себя чувствую. — Твои анализы крови и биопсия костного мозга показывают огромное количество лейкозных клеток в твоем организме.

Я прерывисто вдыхаю, так громко, что прерываю ее, и падаю в объятия матери, когда папа хватает меня за талию, чтобы удержать на ногах.

— Нет, — кричу я, слезы текут так быстро, что мое зрение затуманивается, когда из кухни доносятся мамины убитые горем всхлипы. — Нет, я не могу пройти через это снова.

— Мне жаль, Зои. Я знаю, что это нелегкая новость, — говорит мне доктор Санчес, ее успокаивающий голос никак не ослабляет ужас, разрывающий мою грудь. — Это довольно агрессивно. Однако мне нужно будет провести дополнительные тесты, чтобы определить, насколько продвинут твой случай, и распространились ли эти раковые клетки и как далеко. После этого мы сможем разработать план лечения.

Рыдания вырываются из моего горла, пока мама с папой больше не могут меня поддерживать, их собственное горе овладевает ими, когда мы вместе рушимся на кухонную плитку.

Мое лицо закрывается руками, слезы скапливаются в ладонях.

Мама и папа заключают меня в объятия, пока доктор Санчес продолжает, произнося слова, которые не доходят до моих ушей, поскольку ее предыдущие слова повторяются в моей голове.

Твои подозрения были верны.

Огромное количество лейкозных клеток в твоем организме.

Довольно агрессивно.

Провести дополнительные тесты, чтобы определить, насколько продвинут твой случай.

Распространились ли эти раковые клетки и как далеко.

Это обрушивается на меня, как гребаный поезд.

У меня рак.

Еще раз.

И на этот раз он агрессивен.

Мама и папа заканчивают разговор с доктором Санчес, сидя на кухонном полу, и ни один из них не может составить правильного предложения. Затем, с обещанием прийти завтра, мамин телефон падает на землю рядом с нами, разбивая экран.

— О, Зои, — всхлипывает она, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, ее слезы капают мне на ключицу, а я просто сижу и плачу, чувствуя себя разбитой и опустошенной, весь мой мир рушится вокруг меня. Мой выпускной год должен был пройти не так. Я должна была создавать воспоминания, ходить на вечеринки и, затаив дыхание, ждать, когда Ной вернется ко мне домой.

Но теперь ...

Опустошение сжимает меня, как тиски, пока я больше не могу дышать, и пока мои родители разваливаются на части, готовясь к войне, в которой я не знаю, хватит ли у меня сил победить, я обнаруживаю, что выбегаю за дверь с ключами в руке.

Я в полном замешательстве выезжаю с подъездной дорожки и сижу в абсолютной тишине, выжимая из Рендж Ровера максимум. Солнце быстро опускается с неба, низко опускаясь за горизонт, а мой телефон сходит с ума от звонков и сообщений от мамы и папы. Но есть только одно место, где я хочу быть прямо сейчас, одно место, где мне нужно быть, чтобы ослабить подавляющую панику и страх, пронизывающие мое пораженное раком тело.

Мне нужен мой дом. Мое сердце. Мне нужно, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо, что я переживу это, что независимо от того, с какой горой нам придется столкнуться, мы взойдем на нее вместе и окажемся снова по ту сторону, и вся наша жизнь впереди.

Уже около 19:30 вечера, когда я заезжаю на одну из многочисленных парковок кампуса в Калифорнийском университете, сразу за футбольным стадионом и ближе всего к общежитию Ноя. Повсюду люди, и я быстро пытаюсь взять себя в руки, но это бесполезно. Никакое количество протирание глаз не сможет скрыть опустошение, охватившее меня.

Выглянув через лобовое стекло, я нахожу группу парней, и когда я узнаю в одном из них товарища Ноя по команде, я присматриваюсь к толпе поближе и, наконец, нахожу Ноя среди них.

Они выглядят так, словно собираются куда-то пойти, может быть, поужинать или позаниматься. Все, что имеет значение, - это рухнуть в объятия Ноя и чертовски надеяться, что он сможет каким-то образом притупить боль внутри меня. Сказать мне, что все будет хорошо, что он будет прямо здесь, держа меня за руку, и что мне не нужно бояться.

Отчаяние разливается по моим венам, и я хватаюсь за ручку, широко распахивая дверь. Когда я вываливаюсь на асфальт, мой взгляд снова устремляется вверх, ища его. Новые слезы текут по моему лицу, когда я нахожу его в центре группы футболистов. Они переходят дорогу, направляясь к какому-то залу, и пока он разговаривает с парнем рядом с ним, на его лице расплывается ослепительная улыбка, и я останавливаюсь.

Он оживленно разговаривает, и я, наблюдая за его движениями, улыбаюсь. Он всегда говорит так оживленно, только когда говорит обо мне или Линке, и я понимаю, насколько он открылся своей жизни здесь. Ему нелегко открыться или говорить о самых важных вещах, и тот факт, что он может делать это с этими новыми людьми, красноречиво говорит о том, как далеко он ушел от обезумевшего мальчика, которым был год назад.

Его мир только-только возвращается на круги своя, и та тьма, которая так долго омрачала его, только что рассеялась, но сейчас? Как я могу так с ним поступить? Как я могу рассказать ему о своем диагнозе и осветить прогресс, которого он добился?

Я собираюсь рассказать ему. Это не то, что я могу скрыть от него, потому что я хочу быть эгоисткой. Мне нужно, чтобы он был рядом со мной во всем этом, потому что я просто не переживу этого без него. Но я не обязана говорить ему об этом сегодня вечером. Мне не нужно выпаливать это посреди улицы в присутствии всех его новых друзей. В ближайшие несколько лет моей жизни я мало что смогу контролировать, но это ... я могу.

Я подожду, пока не обдумаю все это и не придумаю лучший способ сообщить ему новость, но я не могу долго ждать. Доктор Санчес собирается ускорить проведение этих анализов, и я вернусь в тот же старый лечебный центр, подключенная неизвестно к чему, получающая самую интенсивную форму химиотерапии, и он будет нужен мне прямо рядом. Но более того, если я пройду через что-то из этого без него, буду нести все ту же старую чушь о попытках защитить его от этого, он никогда мне этого не простит. Это причинит ему такую глубокую боль, что он не будет знать, как оправиться от нее.

От этой мысли из глубины моей груди вырывается стон, и я обнаруживаю, что медленно возвращаюсь к своей машине, устраиваюсь на сиденье и закрываю за собой дверь, не в силах отвести от него глаз.

Рано или поздно мне придется разбить его сердце, и он сломается так, как никогда раньше. Известие о моем диагнозе уничтожит его, и, несмотря на то, что я еще не знаю многих подробностей о тяжести моего рака, я знаю, что он будет думать о худшем.

Нажимая кнопку "Пуск", я готовлюсь покинуть свое место, прежде чем мои руки падают на колени, и я обнаруживаю, что просто наблюдаю за ним. Он почти у входа в зал, и я не могу не задаться вопросом, была ли бы моя жизнь с ним такой в следующем году. Только ... Полагаю, я поменяю классные комнаты на клинические. Я до сих пор помню все эти уколы иглами, интенсивную химиотерапию, из-за которой я сильно заболела, но теперь все намного хуже, когда я понимаю, что на самом деле поставлено на карту.

Группа Ноя исчезает в холле, только он отстает, вытаскивая телефон из кармана, и мгновение спустя его имя печатными буквами написано на приборной панели моей машины, мягкий звук его звонка раздается по Bluetooth.