За три часа до того, как я уеду, и будь я проклят, если уеду, не попрощавшись. Однажды я уже совершил эту ошибку и больше никогда этого не сделаю.

Я думаю, что проспал всего два часа, прежде чем вскочить с постели и отправиться к своей девушке.

Прошлая ночь - отстой, но я не думаю, что она сердится на меня. Если она слышала наш разговор, значит, она знает, что я послал Лиама нахуй, так что проблема не в этом. Я думаю, что она зла и разочарована всей этой ситуацией, и я не могу ее винить. Ей ненавистно, что я ухожу, ненавистна мысль о том, что между нами снова возникнет такая дистанция, и ненавистно, что она не может просто протянуть руку и обнять меня.

Черт. Я тоже это ненавижу.

Но это всего лишь на год. По крайней мере, это то, что я продолжаю говорить себе. Никакое количество повторений этого никогда не облегчит проглатывание пилюли.

Целый гребаный год.

Я не знаю, как, черт возьми, я выдержал три.

Два часа. Два гребаных световых года.

Подъезжая к ее дому, я глушу двигатель и направляюсь к забору, более чем готовый срезать путь прямо к ее комнате, но тут открывается входная дверь, и передо мной появляется отец Зои, его губы сжаты в тонкую линию.

Черт. Думаю, мне все-таки придется войти через парадную дверь.

— Я не знаю, что произошло между вами прошлой ночью, — говорит он, — но ее здесь нет.

Я останавливаюсь посреди лужайки, мой пристальный взгляд многозначительно перемещается на ее Рендж Ровер, все еще припаркованный на подъездной дорожке.

— Правда? Ее здесь нет, — спрашиваю я, позволяя ему услышать сомнение в моем тоне, более чем счастливый выслушать его бред, если это поможет наладить отношения с Зои.

Генри бросает на меня непонимающий взгляд, и я на дюйм приближаюсь к входной двери.

— Пожалуйста. Мне просто нужно увидеть ее, — умоляю я. — Я уезжаю сегодня, и я... — Я тяжело вздыхаю. — Я не могу уехать, не попрощавшись с ней.

— Я не знаю, что тебе сказать, Ной. Ее действительно здесь нет, — говорит он. — Она ушла около часа назад.

— Черт. — Я поворачиваюсь и начинаю расхаживать по лужайке, точно так же, как я делал этим утром, стиснув челюсти. Если ее здесь нет, это значит, что она все еще расстроена, все еще распадается на части. Мне следовало уйти давным-давно. Я мог бы уже все исправить и изгнать боль и страх из ее сердца.

Мне требуется всего две секунды, чтобы понять, куда она поехала, особенно учитывая, что ее машина все еще здесь. Есть только одно место, куда она ходит, чтобы побыть одной.

Как только я отворачиваюсь, Генри окликает меня.

— Ной, — говорит он, останавливая меня на полпути. Я оглядываюсь, мои руки сжимаются в кулаки. — На этот раз не разбивай ей сердце.

— Это последнее, что я когда-либо сделаю, — говорю я ему. — Она просто беспокоится о том, что я поступлю в колледж, но я никуда не собираюсь. Это не так, как в прошлый раз.

— Надеюсь, что нет, — говорит он. — Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось сидеть по ночам, слушая, как моя дочь плачет перед сном.

Господи Иисусе. Это как ржавое лезвие прямо в сердце.

— Как я говорил вам прошлой осенью, мы с Зои - две половинки одного целого. Она не сможет избавиться от меня, даже если попытается. Я не отступлю, — говорю я ему. — Не знаю, заметили ли вы, но я влюблен в вашу дочь, сэр. Я планирую прожить с ней всю жизнь. Брак, дети, целый гребаный зоопарк, если она этого захочет, и я буду рядом с ней, пока судьба не заберет меня из этого мира. У нас есть всего год, чтобы преодолеть дистанцию, а потом мы будем вместе. Она сильная, с ней все будет в порядке, а в те времена, когда это будет не так, я сяду прямо в машину и полечу по шоссе, чтобы добраться до нее. Этот год будет тяжелым, и иногда она будет ненавидеть меня за то, что я так далеко, но мы справимся с этим.

Он просто смотрит на меня с любопытством, как будто до сих пор не решил, хочет ли простить меня за три долгих года ада, через которые я заставил Зои пройти, и, честно говоря, не должен. Те годы причинили его дочери непоправимую боль и оставили шрамы по всему ее сердцу - те, которые я отчаянно пытался залечить, но шрамы никогда полностью не проходят. Однажды тебе причинили боль, и ты всегда будешь помнить об этом, боясь, что это может случиться снова.

— Ладно, Ной, — наконец говорит он с легким кивком. — Иди и забери нашу девочку.

Я киваю, вздыхая с облегчением, возвращаюсь к своему "Камаро". Я жму на газ, разворачиваюсь прямо перед домом Зои и возвращаюсь тем же путем, каким приехал, ругая себя за то, что сначала не проверил парк.

Подъезжая несколько минут спустя, я замечаю Зои на качелях, как всегда. Когда она слышит рев моего двигателя, она оглядывается через плечо и встречается со мной взглядом через лобовое стекло, одаривая меня легкой улыбкой, которая не встречается с ее глазами.

Она сломлена, и это имеет прямое отношение ко мне.

Мой желудок скручивается в узел, когда я выхожу из машины, и когда Зои снова обращает свое внимание на землю перед собой, я иду через парк, солнце Аризоны уже светит прямо на нас.

Я обхожу качели и сажусь перед ней, мои колени опускаются на песок, когда я протягиваю руки, нежно сжимая ее икры. Когда она поднимает взгляд, в ее глазах застывает глубокая печаль, и по припухшей красноте становится ясно, что она провела ночь в слезах.

— Мне было интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ты появишься здесь.

— Я бы пришел сюда раньше, но убедил себя дождаться восхода солнца, — говорю я ей. — Я на ногах с пяти.

— Собираешь вещи? — спрашивает она с неуверенностью в голосе.

— Да, — говорю я, но я не поэтому встал. Я не мог заснуть, только не после того, как оставил все вот так.

Она отводит взгляд, печаль исходит от нее и сокрушает меня.

— Зо, — шепчу я, протягивая руку и проводя большим пальцем по ее щеке, вытирая свежие слезы. — Я ненавижу то, что тебе так больно, и я ничего не могу сделать, чтобы унять это.

— Мне жаль, — шепчет она. — Я испортила нашу последнюю ночь вместе. Прошлой ночью я представляла себе все иначе, но когда я услышала, как Лиам говорит о том, какая жизнь у тебя будет в колледже, все это стало слишком реальным.

Я качаю головой, беря ее за руку.

— Лиам был неправ, — говорю я ей. — То, что он сказал ... Это не моя жизнь и не та, которую я хочу иметь. Это его представление об идеальном образе жизни в колледже, но что касается меня, то все, что я хочу сделать, - это сосредоточиться на тренировках, играх, занятиях и тебе. Мне насрать на девушек, вечеринки или выпивку. Все, на чем я сосредоточен, - это тренировки и игры, пока ты не будешь со мной.

— Ты уверен? — она шепчет, ее нижняя губа дрожит. — Потому что, если тебе нужно потратить этот год на то, чтобы сходить с ума, спать с каждой девушкой, которая на тебя посмотрит, или сходить с ума на каждой вечеринке братства, которая подвернется, тогда сделай это. Оторви это, как пластырь, но не обманывай меня. Я пойму, правда. Я возненавижу это и буду опустошена, но это лучше, чем когда мне лгут. Для этого и существует колледж, верно? Мы так молоды, чтобы быть в серьезных отношениях. Это много. Я понимаю это, но я просто не хочу, чтобы через пять или десять лет ты вернулся домой и сказал, что обижаешься на меня за то, что у тебя не было этих лет, чтобы сойти с ума.

Я качаю головой, не в силах поверить в то, что, черт возьми, я слышу.

— Зои, — выдыхаю я, мои руки скользят обратно к ее икрам и нежно сжимают. — Откуда, черт возьми, это берется?

Она пожимает плечами, вытирая очередные слезы.

— Я просто...

— Нет, — говорю я, обрывая ее. — Создавалось ли у тебя когда-нибудь впечатление, что мне насрать на подобные вещи?

— Нет, но...

— Я когда-нибудь заставлял тебя поверить, что хочу быть с кем-то, кроме тебя?

Она тяжело сглатывает, у нее перехватывает горло.

— Нет.

— Тогда перестань изводить себя из-за этого, — умоляю я, дергая ее, пока она не падает с края качелей мне на колени. Я заключаю ее в объятия, и она прячет лицо у меня на груди, вытирая слезы о мою рубашку. — Я не хочу провести эти последние несколько часов с тобой, такой страдающей.