- Лендлорд? - недоверчиво переспросил Говард. - И где же находится ваше... имение?

- Алабама, графство Олби, округ Краунвилль, - с доброжелательной вежливостью ответил Джонатан.

- И насколько оно доходно? - насмешливо спросил Говард.

Такой вопрос нарушал все писаные и особенно неписанные нормы сообщества и демонстрировал не реальные интерес, а именно исключительность статуса спрашивающего.

Джонатан подавил улыбку и ответил вежливо и чуть-чуть, самую малость озабоченно.

- Стараюсь выйти на ноль.

Спрашивали о доходе, а ответ о прибыли. Говард нахмурился. Наглеца следовало осадить, но безмятежно ясный взгляд синих глаз и вежливое до насмешки выражение лица собеседника мешали сосредоточиться.

- Это ваше... родовое?

- Нет, - честно ответил Джонатан. - Сразу после заварухи купил как выморочное.

Ответил честно, потому что врать надо в том, что не могут проверить, и тогда, когда это нужно.

- Пир мародёров, - и острый проверяющий взгляд из-под полуопущенных век.

- Да, - Джонатан улыбнулся. - Фильм неплохой, хотя, конечно, знатоки найдут кучу неточностей и даже ошибок, но сборы он сделал... впечатляющие.

Говард нахмурился. Этот юнец что, не знает о запрете даже не разговоров, а упоминания о кино и всём связанном с этим... давним, но тем более обидном упущении. В его присутствии даже намёк недопустим! И поглядев уже открыто в безмятежно вежливое румяное лицо, в эти ясные синие глаза, понял: знает! И это не оговорка, а вполне сознательный удар! Наглец!

Джонатан с искренним интересом ждал ответного удара, который должен был прояснить, что именно знает о нём Старый Говард, Паук, его личный враг, убийца его самых близких людей. Время тайн, недомолвок и умолчаний, а до открытого вранья он никогда не опускался, обычно собеседники сами домысливали, прошло.

- Ваш отец...

- Погиб в автомобильной катастрофе, - спокойно ответил Джонатан. И добавил уточнение. - Мне было семь лет.

- И он вам ничего не оставил, - не вопрос, а насмешливое утверждение.

- Уже ничего и не было, - искренне ответил Джонатан, терпеливо ожидая узнавания.

- Бредли... Бредли... - Говард пожевал губами. - Кое-что я помню... - и вдруг резким, как выстрел: - Почему Джонатан?

- В честь деда, - очень спокойно, даже с улыбкой ответил Джонатан. И сразу: - Старая семейная традиция.

- Джонатан...

- Бредли, - Джонатан улыбнулся.

- Отец?!

- Леонард Бредли.

Улыбка Джонатана стала насмешливо торжествующей. Ненадолго, на пару секунд, но сидящий напротив старик увидел и понял.

- Выжил, щенок!

Шёпот не слышен, со стороны - старик просто губами шевельнул. Но наблюдатели, а их - весь зал, увидели, поняли и оценили.

- Счастливчик Джонни?!

- Вы правы, сэр.

Вежливость Джонатана по-прежнему безукоризненно почтительна. Оскорбительно почтительна.

Говард молчал, плотно сжав губы, и Джонатан с искренним интересом наблюдал, как то краснеет, то беднеет лицо собеседника. Интересно, он прямо сейчас помрёт? И от чего? Инфаркта или инсульта?

- М-мерзавцы! - наконец шёпотом, что громче вопля, выдохнул Говард. - Упустили!

И Джонатан констатировал: помрёт, но не сейчас. Игра продолжается. Враг считает свой проигрыш временной неудачей? Тем лучше. Игра продолжается. Ставки сделаны и даже повышены.

Говард почти беззвучно шевелил губами, но Джонатан, сохраняя на лице вежливую улыбку, слышал:

- Идиоты... бездельники... Я не знаю, где он... ушёл в школу и пропал... стерва... сбежала в безумие...

Когда он окончательно замолчал, Джонатан поблагодарил его за содержательную и весьма познавательную беседу и попрощался.

Уйти сразу было бы ошибкой, и он заставил себя, выпить чего-то спиртного, не разбирая вкуса, поговорить ещё с кем-то о чём-то, надеясь, что не сболтнул лишнего или ненужного.

И покинув Экономический клуб, отправился прямиком сразу в отель. Сколько у него до поезда? Вот это время побыть одному, выпить... нет, может развести, а ему ещё ехать, держать лицо... дома расслабится. А пока... его война продолжается. И даже стала тяжелее. Да, он рискнул Поторопившись и с женитьбой, и с рождением сына, но ждать полного краха Говардов и смерти Паука уже было тоже рискованно: мог и не успеть.

Две молодые женщины беседовали в комнате с явными следами прошлого, вернее, прошедшего богатства. Тёмные пятна на выгоревших обоях от висевших там когда-то картин, разрозненная когда-то дорогая мебель, посёкшиеся и потускневшие портьеры и гардины, также не сочетающиеся между собой и мебелью. Остатки былой роскоши.

Так же не сочетались между собой и собеседницы при явном внешнем сходстве. Светская дама в откровенном модном наряде и монахиня в полном монастырском облачении. Хотя опытный взгляд сразу бы определил, что драгоценности дамы... мм-м, не будем их называть фальшивыми или поддельными, а мягко скажем - искусственные, позолота на ремешках эффектных босоножек на пятидюймовых каблуках местами стёрлась и обнажает не кожу, а дешёвый эрзац, а макияж приближается по интенсивности к театральному гриму и не так скрывает, как подчёркивает возраст и... изношенность лица, шеи, глубокого декольте и обнажённых рук. И тот же опытный взгляд не ошибся бы в том, что облачение монахини пошито очень хорошим портным из настоящих тканей: английской шерсти, китайского шёлка, индийского хлопка, а верёвочный пояс сплетён из настоящих пальмовых волокон, и тонкие белые пальцы перебирают чётки из редкого тёмного русского янтаря.

- Мне нужны деньги! - дама пыталась говорить со спокойной требовательностью, но голос предательски взвизгнул на грани истерики.

Монахиня склонила голову и кротко улыбнулась.

- Твой последний любовник оказался слишком дорогим?

- Да, - нехотя согласилась дама. - Но это в прошлом. А сейчас... я познакомилась... Он так мил. Я страдаю, и ты должна помочь мне.

- Ты страдаешь от неутолённой страсти, - монахиня подняла глаза и вздохнула. - Твои страсти губят тебя. И ты не познакомилась, а тебя познакомили, тебя передают с... - её улыбка стала чуть-чуть насмешливой, намекая на непроизнесённое, - рук на руки, сестрица, и с каждым разом ты платишь всё больше. Потому что ты стареешь.

- Замолчи! - взвизгнула дама. - Заткнись, блаженная дура! Ты ничего в этом не понимаешь, а берёшься судить!

- Потише, сестрица, - лицо монахини оставалось безмятежно спокойным. - Ты разбудишь дедушку, а он только-только уснул после приступа.

- А ты, конечно, неотлучно была при нём. Тебе не противно?

- Это мой долг, сестрица, моё, - монахиня на мгновение благочестиво подняла глаза к потолку и тут же опустила их к чёткам. - Моё послушание. Телесная немощь...

- Заткнись, - повторила дама, негромко, но угрожающе. - Заткнись сама, Мира, пока я не заткнула тебя по-другому. Как раньше.

- Ах, Марджи, - монахиня глядела только на свои чётки. - Той девочки Мирабеллы больше нет. Ты же знаешь, ты сама приезжала, чтобы проститься с ней. И убедиться, - её улыбка стала чуть откровеннее насмешливой, - в принесении обетов безбрачия...

- И бескорыстия, - перебила её Маргарет. - Но я не думала, что монастырь так ловко наложит лапу на наши деньги.

- Мои деньги, - поправила её монахиня. - Это были мои деньги, моя доля наследства наших несчастных родителей, да упокоятся они с миром. Свою долю ты получила даже раньше меня, как и положено, на совершеннолетие. И ты потратила её, как и хотела, на свои страсти.

- А ты...

- А я внесла в монастырь. Я знаю, что ты пыталась оспорить мой постриг. И даже знаю, сколько ты потратила на адвокатов.

- Да, - нехотя кивнула Маргарет. - Эти бездельники неплохо погрели руки на моём деле. Но деньги дедушки...

- Свою долю ты уже выбрала, - монахиня взглядом показала на обшарпанные стены. - Мне пришлось всё это продать, чтобы выплатить тебе положенное. А что осталось, то моё. По законам земным и божьим. Я не дам тебе ни цента, сестрица, каждый платит за себя сам.