В Воложине Купец, проигравшись вчистую, сошёл, и они остались впятером. Поезд, казалось, даже не останавливался, а только дрогнул. Андрей не спеша собрал лежавшие на столе карты в стопку, подровнял ладонью. «Каталы» переглянулись.

– Никак сдавать собрался? – удивился Очкарик.

– Больно зелен ты банк держать, – заржал Вертлявый. – Ты ж лопух, до лоха не дорос.

– Не груби незнакомому, – ласково посоветовал ему Андрей.

Степан Медардович покачал головой, но промолчал. Что мальчик, говоря по-современному «завёлся» и хочет взять игру на себя, понятно и по-человечески извинительно, но… в самом деле держать банк в «двадцать одно» требует силы и выдержки, которые даются только опытом, а откуда у мальчика опыт?

Андрей, успев за предыдущие коны незаметно для остальных размять пальцы и кисти, развернул колоду веером, сложил, тягучей лентой перебросил с ладони на ладонь, проверяя руки и крап, и стал тасовать.

Степан Медардович смотрел на руки Андрея, большие костистые кисти, ставшие вдруг такими ловкими, потом поднял глаза на его лицо и не узнал. Хищный, по-волчьи жестокий оскал вместо улыбки, повзрослевшее на добрый десяток лет лицо, и даже светлые волосы вдруг блеснули сединой.

– Ну, – Андрей оглядел троицу, протянул колоду Степану Медардовичу, – срежьте, прошу вас, благодарю, а теперь с вами. Играйте.

– Я выхожу, – глухо сказал Моряк.

Вертлявый и Очкарик кивнули.

– К-куда?! – Андрей прибавил в голосе не громкости, а угрозы. – Что старшим велено, сполнять надо.

– А ты что, крутой? – не выдержал Очкарик.

– А ты, – Андрей твёрдо посмотрел ему в глаза, отчего тот заморгал и заёрзал. – Ты, шестёрка, место своё забыл? Так напомнить недолго. По банку, я велю. Хрусты на стол.

Помедлив, Моряк достал и кармана и положил на стол деньги. За ним Вертлявый и Очкарик. Вместе набрался банк, и Андрей сдал им по две карты, последнему себе. Степана Медардовича он проигнорировал, но этого будто никто и не заметил.

Вертлявый быстро посмотрел свои карты, вдруг ахнул и заёрзал, метнул глазом на Моряка и Очкарика. Андрей кивнул.

– Верно. Каждый за себя, – и разрешил: – Валяй.

Вертлявый полез в карман и шлёпнул на стол мятую полусотню. Моряк задышал, засопел, но промолчал.

– Ещё, – вдруг сказал Очкарик, кладя на стол десятку.

Андрей сбросил ему карту, тот удовлетворённо улыбнулся. Андрей насмешливо посмотрел на Моряка. И тот сдался, положил к общей куче десятку и протянул руку.

– Дай.

– Держи, – дал ему карту Андрей.

– Себе, – потребовал Вертлявый.

– Мне хватит, – Андрей улыбнулся. – Открывайте.

– Как знаешь, – пожал плечами Моряк.

Степан Медардович подался вперёд. Но… но так не бывает! Трижды двадцать и… двадцать одно!

– Ты…! – выдохнул Моряк. – Ты…

– И кто я? – поинтересовался Андрей, подгребая к себе денежную кучу.

– Болдох зелёны ноги?

Андрей насмешливо хмыкнул.

– Куму доклад готовишь? – и, тасуя колоду, тоном приятного воспоминания: – Один знакомый покойник тоже любил спрашивать, – и опять жёстко: – Хрусты на стол, сявки, я играю.

К удивлению Степана Медардовича, все трое покорно выложили на стол деньги. Быстрая сдача, требование денег, ещё по одной карте всем, и… три перебора и двадцать одно!

Дёрнулся и что-то пискнул Очкарик.

– Очки сними, – посоветовал Андрей, собирая карты и деньги. – Раз мешают.

Тот покраснел и уже покорно выполнял все приказы Андрея.

И ещё кон, и ещё, и неизменные двадцать одно у Андрея. Уже все трое жадно, не закусывая пили водку. Андрей покосился на столик, и Вертлявый сорвался с места, налил и угодливо подал Андрею стакан. Тот милостиво кивнул, выпил, как и остальные, залпом и не закусывая, и велел начинать новый кон. Но и теперь Вертлявого не пощадил, дал ему всего пятнадцать, Очкарику и Моряку по восемнадцати и себе двадцать одно.

– Если у тебя дело к кому… – начал Моряк.

– Об мелочёвку не мараюсь.

– Мокрушник, что ли?

– Моя масть выше, – хохотнул Андрей. – Играйте, ну. Ты, клади сотенную, Слепыш, ну! И ты, фронтовик деланный, – Моряк засопел, и Андрей безжалостно добил: – Колодки на базаре купил, так не выпендривайся.

После ещё двух конов, выигранных Андреем так же безжалостно, не выдержал Вертлявый.

– Да что ж ты так дёргаешь?

– Тебе, петушок, клюв заткнуть или как? – холодно поинтересовался Андрей.

Вертлявый побелел, икнул, дёрнулся и замер. На ладони Андрея лежал нож, холодно блестя заточенным лезвием.

– Рассмотрел? То-то, – неуловимым движением кисти Андрей убрал нож в рукав и взял карты. – До Скопина ещё кон пройдём. Хрусты на стол, живо.

– На дорогу оставь, – попросил Моряк.

– Пешком дойдёшь, злая рота. Деньги, ну! Теперь ты. Выгребай заначку. Я и сам из тебя достать могу. Бо-бо будет.

Он заставил их выложить всё, до рублёвой мелочи. Знал, что впустую тратит приберегаемый для Бурлакова запал, и не мог остановиться. Да, он – блатарь, битый, ломаный, всего повидал, что, профессор, не по нутру тебе, получи блатаря.

Рассчитал он точно. Кон закончился очередным неизбежным проигрышем троицы, а поезд плавно замедлял ход. Они покорно ждали его разрешения уйти.

– Валите, сявки, пока я добрый.

Выходя из купе, Моряк оглянулся.

– Кликуху хоть назови.

Андрей прищурился.

– Сам догадайся.

Они ушли. В коридоре неразборчивый разговор, топот ног. Андрей встал и подошёл к двери, откатил её и встал в проёме, чтобы видеть коридор, дверь в тамбур и перрон за окном. Постоял так, пока поезд не отошёл от ярко освещённого перрона, на котором стояла троица, и там, похоже, шла уже своя разборка. И только тогда Андрей вернулся к столу, плотно прикрыв за собой дверь. На столе карты и ворох денег. Андрей стал собирать, разглаживать и складывать купюры по номиналу. И Степан Медардович завороженно следил за его движениями, и как опять меняется его лицо, оставаясь взрослым, но теряя хищность и жёсткость.

– Меня когда-то учили, – Степан Медардович вздрогнул, но Андрей сделал вид, что не заметил этого, и продолжил: – С сильным не дерись, с богатым не судись, а с шулером не садись.

– Как вы поняли, – Степан Медардович сам не ожидал, что сможет говорить так спокойно, – что они шулеры?

– Это видно, – Андрей усмехнулся. – Поездные всегда втроём работают, да и по мелочам. Очки, а стёкла простые, не линзы, форма морская, а якорь на руке не морской, а у этого… у него на губе татуировка, точка под носом, – искоса посмотрел на Степана Медардовича и удержался, сказал по-другому. – Тоже знак. Ну, а как я колоду увидел… она же краплёная. Вот, смотрите, – он собрал карты и протянул их Степану Медардовичу. – На рубашках. Где точки, где чёрточки, и цвет по-нужному, по мастям подобран.

И пока тот рассматривал карты, Андрей закончил разбор денег. Отделил проигрыш Степана Медардовича, свой – сколько своих вложил в игру, а оставшиеся поделил пополам.

– Но ведь колоду принёс Арсений.

– Проводник с каталами всегда в доле, – как о само собой разумеющемся ответил Андрей. – Он же и наводку даёт, кто с деньгами в каком купе едет, – и усмехнувшись: – Только недоказуемо это. А колоду вы себе оставьте, на память. Ну вот, держите, Степан Медардович, это ваши деньги.

– Но…

– Это ваш проигрыш, а это… – Андрей улыбнулся широкой простодушной улыбкой. – Это компенсация. За моральный ущерб.

Он подвинул пачки Степану Медардовичу, убрал свои в карманы и встал. Встал и Степан Медардович.

– Спасибо, Андрей, я ваш должник.

– Нет, – резко ответил Андрей. – Счётов между нами нет.

– Хорошо, – не стал спорить Степан Медардович. – Но при следующей встрече…

– Ладно, – согласился Андрей. – До встречи, – и улыбнулся. – Тогда сыграем по-новому. И по-честному.

– Отлично, – улыбнулся Степан Медардович. – Честная игра – высшее удовольствие.

Они обменялись рукопожатием, Степан Медардович вручил Андрею свою визитную карточку, слова прощания, и Андрей ушёл.