И теперь оставалось только ждать.

С этими мыслями я и прошёл на кухню.

Запах свежего хлеба и жареного мяса ударил в нос, как приветствие, как напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда мир стоит на пороге войны. Я остановился на пороге и посмотрел на эту картину, которая была такой обычной и такой необычной одновременно.

Рябоволов стоял у плиты, сосредоточенно помешивая кофе в медной турке. Пар поднимался над ней, и я вдыхал этот аромат — горький, терпкий, бодрящий. Юрий Викторович выглядел лучше, чем месяц назад — под глазами все еще были круги, но он уже не казался призраком. Он жил этой подготовкой, этой войной, этой гонкой со временем, и я видел, как это его преображает. Пальцы Рябоволова, сжимающие ручку турки, больше не дрожали. Он был спокоен, как лед перед бурей.

Коловрат сидел за большим деревянным столом и нарезал здоровенный шмат мяса. Его нож двигался быстро, ритмично, как у мясника, который знает свое дело. Мясо было темно-красным, с прожилками жира, и я чувствовал, как от него исходит запах — пряный, дикий, почти звериный. Он нарезал его на толстые ломти и отправлял в рот, жуя с аппетитом, который мог бы позавидовать любой голодный волк. На его шее висел амулет из клыка демона — трофей его последней вылазки. Коловрат изменился за этот месяц. Его тело стало еще более массивным, его глаза — более острыми. Он больше не был просто отшельником из Сибири. Он был генералом, который вел свою армию в бой.

Анна Меньшикова стояла рядом с ним. Она наливала ему чай из фарфорового чайника, и я видел, как ее движения стали мягче, как ее лицо изменилось. Она больше не была той ледяной инквизиторшей, которая пыталась меня убить. Она была женщиной, которая нашла свое место рядом с этим диким зверем. Я видел, как она смотрит на Коловрата — с теплом, с заботой, с чем-то, что было больше, чем просто симпатия. Она улыбалась, когда он что-то говорил, и я слышал, как смех разносится по кухне.

Похоже, эти двое нашли друг друга — и я был искренне рад за них.

Игорь Железный Ветер сидел в сторонке, на низкой скамье, и покуривал самокрутку. Его золотистые волосы были распущены, и они струились по плечам, как река света. Он оживленно обсуждал что-то с Людмилой, которая сидела рядом с ним, положив голову на его плечо. Их свадьба прошла недавно — небольшая, тихая, без помпы и фанфар. Я был на ней, и я видел, как они смотрели друг на друга. Это был тот взгляд, который не нуждается в словах. Они были по-настоящему счастливы. Людмила что-то шепнула Игорю, и он рассмеялся — громко, искренне, как человек, который забыл о войне на мгновение.

Песец и остальные мои друзья — Васька Кулак, Вадим Петрович, Мухтарыч — сидели за другим столом и играли в карты. Их голоса были громкими, азартными, и я слышал, как они спорят, как они смеются, как они наслаждаются этим моментом покоя. Песец держал в руке веер карт, и я видел, как его единственный глаз сверкает хитростью. Васька, как всегда, был на грани победы, но я знал, что он проиграет — он всегда проигрывал, когда играл с Песцом. Мухтарыч сидел в углу, его желтые глаза следили за игрой с ленивым интересом.

— Я тебя раскусил, — сказал Песец, выкладывая карты на стол. — Три туза. Моя ставка.

Васька грязно выругался и швырнул свои карты на стол.

— Ты мухлюешь, Степан, — сказал он, но в его голосе слышалась улыбка. — Это нечестно.

— Война нечестна, — парировал Песец, забирая выигрыш. — Привыкай.

Как только я вошёл, все вытянулись в струнку. Карты упали на стол. Рябоволов замер с туркой в руке. Игорь отложил самокрутку. Один лишь Коловрат непринужденно продолжал заниматься мясом, не поднимая головы.

— Вольно, — сказал я, и моя улыбка была мягкой, почти домашней. — Вы чего? Я же не на смотр пришел.

— Привычка! — хором ответили мои сторонники, и в их голосах слышался смех. Они расслабились, и я видел, как их плечи опускаются, как они позволяют себе быть людьми.

Я подошел к столу, взял кусок хлеба и отломил кусочек. Он был теплым, мягким, и я чувствовал, как его вкус тает на языке.

— Остальные в зале? — спросил я, жуя хлеб.

— Верно, — ответил Коловрат, откусывая огромный кусок бифштекса. Его челюсти работали ритмично, и я слышал, как мясо хрустит на его зубах. — Все адмиралы, министры и генералы предпочли отказаться от твоего гостеприимства. Чтут долг — и всё о работе думают. Говорят, «негоже государю видеть своих слуг в таком виде». Боятся, что ты их застанешь врасплох.

— Дураки, — проворчал Песец, сворачивая карты. — Есть надо по-человечески, а не над бумагами корпеть. Война всё равно не начнется без нас.

— А ты им скажи, — усмехнулся Коловрат. — Пусть придут, поедят. Я им такого мяса нарежу — пальчики оближут.

Анна налила мне чаю, и я взял чашку, чувствуя, как ее тепло согревает мои ладони.

— Спасибо, Анна Александровна, — сказал я, и она улыбнулась — той мягкой улыбкой, которую я раньше не видел.

— Отлично! — я хлопнул в ладоши, и звук разнесся по кухне. — Тогда пойдёмте обдумывать дальнейшую стратегию нашего будущего.

Я развернулся и уверенным шагом направился к двери, ведущей в большой зал. За моей спиной послышался шум — отодвигаемые стулья, звон посуды, шаги. Они шли за мной, мои соратники, мои друзья, моя семья.

Зал был огромным, почти пустым, и его высота давила на плечи, как бремя власти, которое я нес. Высокие окна выходили на Неву, и сквозь них лился серебряный свет зимнего дня. Где-то в углу стояла печь, и я чувствовал, как ее тепло касается моей кожи, как оно проникает в мои кости. Стены были увешаны картами — огромными полотнами, на которых были нанесены линии фронта, укрепления, зоны предполагаемых ударов. Они были испещрены красными и синими метками, как лица ветеранов покрыты шрамами.

На полу, на мягких подушках, в круг уселись знатнейшие и умнейшие мужи Империи.

Был тут и старый Брусилов — его лицо было покрыто морщинами, как карта военных кампаний, но его глаза все еще горели тем же огнем, что и в молодости. Он сидел прямой, как штык, и я чувствовал, как его взгляд сверлит меня, как он ждет моего слова. Он был живуч, этот старый генерал. Я помнил, как он сидел в зале, когда я назначил его командующим. Он не спросил, почему я выбрал его. Он просто кивнул и сказал: «Сделаю, что смогу». И он делал.

Были тут и герои войны с ЛИР — офицеры, которые прошли через ад московских баррикад и выжили. Их лица были жесткими, их руки сжимали колени, и я чувствовал, как от них исходит уверенность, которая рождается только в бою. Они больше не боялись смерти — они научились жить с ней. Они смотрели на меня, и я видел в их глазах не страх, а готовность.

Были тут и офицеры, отличившиеся в Кавказской кампании — молодые, горячие, с блеском в глазах. Они сидели на краю круга, как нетерпеливые псы, готовые сорваться с поводка. Они не знали, что такое поражение, и я надеялся, что они никогда не узнают.

Были тут министры — бледные, напряженные, с кипами бумаг на коленях. Их лица были исписаны заботами, и я чувствовал, как они жаждут услышать план, который спасет их от хаоса. Министр финансов держал в руках отчет о состоянии казны, и его пальцы дрожали. Министр внутренних дел сжимал папку с данными о мобилизации, и его глаза бегали по залу, как у загнанного зверя.

Был тут и Песец — он сидел с краю, его единственный глаз сверкал хитростью. Он держал в руке трубку, и дым кольцами поднимался к потолку, смешиваясь с зимним светом. Он был тенью, которая следовала за мной, и я знал, что его информация часто была ценнее любых разведдонесений.

Я сел на мягкую подушку в центре круга. Ткань была шелковистой, и я чувствовал, как ее текстура касается моей кожи. Они вытянулись по струнке, как солдаты на плацу, но я лишь махнул рукой, давая знак расслабиться.

— Спасибо, что пришли, — начал я, и мой голос был тихим, но я слышал, как он разносится по залу. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить оборонную стратегию. Волунд не будет ждать. Он готовится. И мы должны быть готовы.