Николай посмотрел на него, но все равно чувствовал раздражение.

— Вы уверены в своих силах? В силах и духе своих солдат?

— Абсолютно, Ваше Величество! Мы готовы умереть за Империю!

— Хорошо! — Николай ударил кулаком по столу. Зазвенели стаканы. — Будь по-вашему! Ваш корпус получает приоритет в снабжении. Действуйте. Но меня также интересует мнение моих министров, — он перевел взгляд на другую сторону стола. — Что скажете, господа? Война — это не только фронт.

Министр культуры, экзальтированный мужчина в пенсне, всплеснул руками.

— Государь! Одних пушек мало! Нужна мощнейшая пропагандистская кампания! Во всех отраслях! В живописи — батальные полотна! В опере — героические арии! В литературе — патриотические романы! Это Отечественная война! Народ должен сплотиться перед лицом внешней угрозы, должен видеть в солдате героя, а в султане — исчадие ада!

— У вас развязаны руки, Аркадий Филиппович, — отрезал Николай. — Работайте. Выделите все необходимые средства. Я хочу видеть плакаты на каждой улице, статьи в каждой газете.

Бледный и осунувшийся министр экономики тяжело вздохнул, поправляя свой жилет.

— Война… это очень плохо, Император. И, увы, очень дорого. Очень. Казна, и так истощена после гражданской войны и восстановления Питера…

— Насколько у нас хватит средств? — спросил Николай.

— Только… только на маленькую победоносную войну, Государь. — Министр сглотнул. — Очень маленькую и очень победоносную. Месяц, от силы два. Иначе — экономический коллапс. Дефолт. Возможен голод.

Николай усмехнулся. Сухо, по-соломоновски. Этот жест заставил всех присутствующих встрепенуться.

— Что ж… Значит, придется слепить из этого фарса как раз такую войну. — Он поднялся. Весь зал замер. Все взоры были прикованы к нему. — Я сам отправлюсь на фронт. Хочу увидеть все своими глазами. Оценить обстановку без прикрас.

Рябоволов резко повернулся к нему, его маска невозмутимости дала трещину.

— Но Государь… Позвольте заметить, что это слегка безрассудно. Как-никак, вы — символ государства. Ваша жизнь…

— Я уже не мальчик, Юрий Викторович, — холодно парировал Николай. В его голосе прозвучали стальные нотки, которых раньше не было. — И символ должен быть не только на монетах и портретах. Уверен, мое появление воодушевит солдат больше, чем десяток указов. Вы останетесь здесь за главного. Регентствуете. Рулите тылами. Вам я доверяю.

— Но Ваше Величество, протокол, безопасность… — в последний раз попытался возразить Рябоволов.

— Я ВСЕ СКАЗАЛ! — голос Николая прогремел, не терпя возражений. Он сам был шокирован этой властной, рвущейся из груди интонацией. — Приказ обсуждению не подлежит! Сегодня же все наши дипломаты должны ратовать за нашу правду на международной арене. Пусть весь мир знает, кто здесь агрессор. Платите зарубежным газетам, гните нашу линию в информационном поле. И объявите указ о мобилизации сильнейших магов! Я его подпишу! Через неделю выступаем!

Он сел, чувствуя, как дрожат колени под столом. Но при этом он ощущал странный, пьянящий прилив сил. Он сделал это. Он принял решение, как настоящий правитель. И в ухе, словно легкий ветерок, прозвучал едва уловимый знакомый шепот: «Так держать, Николашка! Молодец. Уже почти на него похож». Это был голос Мак.

Я проснулся еще до рассвета. Резко, без промежуточных стадий, будто кто-то щелкнул выключателем. Сознание было ясным, холодным и абсолютно пустым. Как вычищенная до скрипа казарма. Постель была мокрой от пота, хотя я не помнил, чтобы мне было жарко или снились кошмары.

Рядом спала Валерия. Ее обнаженное плечо мерно вздымалось под тонкой простыней. Прядь платиновых волос упала на щеку. Я смотрел на нее. Я знал, что это моя невеста, женщина, которую я должен любить. Я помнил ее запах — цитрус и можжевельник, ее сдержанный смех, тепло ее кожи, ее преданность. Но я ничего не чувствовал. Ни всплеска нежности, ни желания, ни той теплой тяжести в груди, что зовется заботой. Была лишь сухая констатация факта: «Рядом Валерия. Спит. Состояние: стабильное».

Я вообще ничего не чувствовал. Я потерял что-то важное в той битве со Спящим. Отдал как плату за эту новую чудовищную силу, что спала во мне, свернувшись клубком. У меня такое однажды уже было… очень, очень давно. В другой жизни, на другой Грани Миров. И ничем хорошим это не кончилось. Тогда рухнула целая цивилизация, оставив после себя лишь пепел и память о моей ошибке.

В этот миг в моем сознании, словно назойливый комар, возник знакомый голосок.

«Соломонушка, милый мой… Я чувствую, что от тебя отрезали кусочек души. Надо бы заштопать, а то светится и ветром задувает. Неэстетично как-то, да и для морального состояния вредно».

Мак. Ее присутствие ни капли не приободрило меня.

«Как это заштопать?» — бесстрастно спросил я.

«Как? Забыл? — ее голос звучал сердито. — У тебя же уже такое было! После битвы у Врат Вечности! Помнишь? Тогда это не очень хорошо кончилось. Ты стал машиной убийства, ты победил, но погубил очень много невинных людей. В том числе — и близких. Не допусти ошибки снова! Светлое можно заштопать только светлыми нитями…»

«И где их взять, эти нити?» — последовал очередной вопрос.

«Ищи их в тех, кто рядом! — она почти кричала в моем сознании. — В их привязанности, в их вере в тебя, в их… любви. Это единственный клей для такой раны. Самый ненадежный, самый иррациональный и единственный!»

Я перевел внутренний взгляд на спящую Валерию. Ее вера в меня была железной. Ее привязанность — настоящей, проверенной в бою. Но я не мог до них дотянуться. Они были за толстым, непроницаемым бронестеклом моей апатии. Я видел их, но не мог ощутить.

«Мне кажется, ничего не получится, Мак. Канал поврежден. Приемник сломан».

«Слабак, — фыркнула джинниха, но в ее голосе звенели слезы. — Было бы у тебя под рукой больше джиннов, а не я одна, ты бы обязательно накостылял тому Спящему, не отрываясь от утреннего кофе! А теперь пожинаешь плоды за свою неподготовленность. Один против древнего божества хаоса — это не геройство, Соломон, это идиотизм высшей пробы!»

Ее брань была как щелчок по лбу. Болезненно, но безрезультатно. Я подмечал оскорбление, но не реагировал на него.

«У тебя есть конкретное лекарство от этой пустоты? Эликсир? Ритуал? Магический артефакт?».

«Ни у кого нет такого лекарства, о великий и могущественный Царь! — в ее голосе послышалась усталая, почти отчаянная грусть. — Его не выковать в кузнице и не сварить в алхимической реторте! Но оно обязательно найдется… Зная твою адскую, противоестественную харизму и умение влюблять в себя всех и вся… Может, стоит просто поговорить с теми, кто тебе был дорог? По-настоящему?»

Я решил сменить тему. Бесполезный, иррациональный разговор.

«Как дела у Николая?»

«У него? — Мак тяжело вздохнула, осознав, что я ухожу от темы. — Все в порядке. Взрослеет на глазах. Прямо геройством занялся. На войну, между прочим, собирается. Самолично».

«На войну?» — это было уже проще. Война — это переменные, уравнения, тактика, ресурсы. Нечто понятное, логичное, поддающееся расчету.

«Да. На войну. Османы, подстрекаемые британцами, резко подняли ставки. Перешли границу. Кавказ в огне».

«Понятно… — мой разум тут же начал просчитывать логистику, раскладывать по полочкам силы сторон, строить прогнозы. — Значит, нужно торопиться. Пора окончательно очистить Сибирь от скверны».

«Эй, слушай сюда! — голос Мак стал жестким, повелительным. — Не налегай сейчас на демоническую плоть для ускорения восстановления! Слышишь? Не смей! Сам быстро станешь тем еще чертом с рогами и копытами, и никакая Валерия тебя не воскресит! Ты и так на самой грани. Я чувствую, как эта тьма внутри тебя пульсирует!»

Она читала мои мысли. Я действительно рассматривал вариант ускорить восстановление, поглотив сердца тех тварей, что копошились у портала. Самый быстрый и эффективный способ стать сильнее.

«Хорошо. Учту».