И, досконально зная все, что происходит в романе, я могу помочь Джеймсу. Нужно только понять, в каком я нахожусь отрезке романа. В самом начале, когда Джеймс только вернулся в отчий дом? Или позже, когда его стали готовить к престолу? Или…

Я обвела взглядом стены своей темницы – и понимание накрыло меня, как снежная лавина накрывает неосторожного туриста.

В моем романе Амелия Ле’Шер оказывалась в темнице только… в самом финале. Когда весь сюжет уже прошел и настал счастливый – для главных героев – эпилог.

Получается, я уже в финале.

И теперь уже ничего нельзя изменить.

4

Не знаю, сколько времени я лежала на лавке, тяжело уставившись в стену. В кои-то веки мне выпала возможность самой пережить приключения. Но почему злодейкой? И почему сразу в финал? У меня ведь теперь нет ни единого шанса исправить сюжет и изменить свою судьбу. Все зло, что можно было свершить, я уже свершила. Его нельзя обратить вспять. А значит… Значит, я проведу здесь остаток своей жизни?

А что потом? Умерев тут, вернусь ли я домой? Или… умру окончательно и бесповоротно?

Я погрузилась в себя. Холод терзал мое тело, безысходность – душу. На краю сознания, на самой грани слышимости как будто бы были какие-то звуки – лязг, голос или что-то в этом роде, – но это было так далеко, что я не придала этому особое значение, вновь завернувшись в свой кокон.

Снова миллиард лет времени, снова лязг, голоса. Я безучастно продолжала смотреть в стену, свернувшись комочком. Поэтому, когда чужие руки вдруг схватили меня за плечи и встряхнули, вынуждая сесть, я не сразу сообразила, что у меня посетители.

Напротив меня стоял высокий, крепкий мужчина. Самый настоящий герой любовных романов: широкоплечий, мускулистый, длинноногий и с тонкой талией. Лицо тоже не подкачало. Совсем, совсем не подкачало: волевое, красивое, суровое, с широкими вразлет бровями, острым взглядом темно-карих глаз, прямым носом, четко-очерченными губами и волевым подбородком. Я молча изучала каждую черточку его лица, поэтому не сразу сообразила, что его чувственные губы размыкаются не просто так. Я напрягла слух – и, наконец, сумела уловить…

– … меня?

– Ч-что? – нелепо переспросила я.

В его темных глазах вспыхнул гнев. Сделав шаг вперед, он внезапно наклонился надо мной. Я даже охнуть не успела, когда он… накрыл ладонью мою шею, ощутимо сжал мое горло и низко прорычал мне прямо в лицо:

– Хочешь меня разозлить?

Разозлить? Я недоуменно захлопала ресницами. Лежала, никому не мешала – так почему же он решил, что я пытаюсь его разозлить? Я открыла рот, чтобы заверить, что у меня и в мыслях не было никого злить – но тут кое-что произошло.

Жар. От большого тела мужчины исходило такое живительное тепло, что мое насквозь озябшее тело подалось к нему ближе против моей собственной воли. Все, о чем я могла думать, это о том, какой же он горячий – и как я хочу, наконец, перестать трястись от озноба и завернуться в это тепло, как в любимое покрывало.

От моего движения навстречу его лицо дрогнуло. Презрительно прищуренные глаза чуть расшились, и зрачок увеличился, заняв чуть ли не всю радужную оболочку. Крылья его носа встрепенулись и раздулись, когда он шумно втянул в себя запах моего тела; грудная клетка расширилась и словно бы подалась вперед, ко мне. Я нетерпеливо разомкнула губы: ну же, еще ближе, еще…

Последнее слово я, кажется, произнесла вслух.

И это стало триггером. Мужчина, словно опомнившись, оттолкнул меня от себя и отшатнулся. Я со стоном повалилась обратно на лавку, но сесть или встать уже не смогла. В голове словно взорвался фейерверк боли и щедро окатил искрами все мое тело, с радостью углубляясь и вгрызаясь прямо в мои бедные кости. Меня трясло уже крупной дрожью, и реальность вдруг дрогнула и стала накатывать волнами. Вот меня накрыла первая волна, и стало темно и зыбко. Вот волна откатилась назад, и, пока она не заткнула мои уши, я услышала обрывки фраз:

– … вся горит…

– … жар…

– … уже несколько дней…

– … ничего не ест, даже не пьет…

А потом снова накатила волна. Когда она отошла, я поняла, что мир вокруг меня качался. Как будто я лежала в лодке и плыла по реке. Лодка мягко раскачивалась на водной глади, и мое тело качалось вместе с ней. Я бы наслаждалась этим ощущением чуть подольше, но лодка была такая тесная. Она так плотно обхватывала меня под спиной и под коленями, что вновь стало больно.

Я застонала. Когда отступила третья волна, я вновь услышала обрывки голосов:

– … лихорадка. Нужен покой и…

– … что угодно. Она должна выздороветь…

– Конечно. Я сделаю все, чтобы…

И где-то на самой грани плавающего сознания прямо в мой мозг вплавился чей-то негромкий, полный злости голос:

– … не вздумай меня покидать, Амелия. Ты еще должна ответить мне за все свои грехи…

***

– Боже… – протянула Таня Кропоткина, глядя на меня во все глаза, – только не говорите мне, что автор Алена Солнечная – это ты.

– Привет, – я неловко улыбнулась, тоже не ожидавшая, что моим редактором окажется моя бывшая одногруппница, вечная заводила и душа компании. – Да, это мой псевдоним.

Таня поморщилась. Я продолжала смущенно улыбаться, тоже не особо радуясь нашей встрече. В университете мы с ней не особо дружили. Вернее, совсем не дружили. Таня любила шумные тусовки, яркую жизнь и сильные впечатления. И проводила время только в компании себе подобных: они с друзьями могли неожиданно сорваться на фестиваль в другой город, или ввязаться в какую-то нелегальную гонку или сотворить еще что-нибудь такое, отчего у меня волосы вставали дыбом. Стоит ли говорить, что ко мне она относилась с открытым пренебрежением?

И теперь вдруг оказывается, что она мой редактор.

Воистину, пути господни неисповедимы…

– Ну что ж, – сказала Таня, вклиниваясь в мои мысли, – садись. С этого дня начинается наше сотрудничество. Я, конечно, не в восторге работать с такой тихушей, как ты, но сделаю все, чтобы твою книгу издали и издательство получило свою прибыль. Поэтому давай отбросим наше прошлое в сторону и начнем сначала. Привет, меня зовут Татьяна, и теперь я – твой редактор.

– Привет, – я растерянно протянула руку и пожала ее ладонь, – меня зовут Алена. Буду рада нашему сотрудничеству.

5

Не знаю, сколько времени я провела в забытьи. Помню лишь, что несколько раз выныривала из темноты из-за озноба. Холод подземелья никак не желал отпускать мое тело, и я продолжала мерзнуть даже во сне.

Когда я в очередной раз открыла глаза, я обнаружила две вещи. Первая: мне уже значительно лучше. Озноб ушел, ломота в костях прошла, и осталась лишь небольшая слабость. Вторая: я все еще не в своей студии, но, по крайней мере, уже и не в темнице.

Комната, в которой я находилась, была небольшой, но обставленной со сдержанной роскошью. Как картинка из журнала, только не безжизненная, а обставленная со вкусом и вполне себе обжитая. Стены представляли собой четко выраженные панели белого цвета с зеленой окантовкой по периметрам. Такого же зеленого цвета были декоративные узоры на вставках между панелями. На восточной стороне, справа от меня, были сразу три больших арочных окна, из которых я могла видеть кусочек голубого неба с редкими, озаренными лучами встающего солнца пушистыми облаками. Значит, сейчас раннее утро. Прямо напротив среднего окна располагалось изысканное бюро на резных ножках. Судя по лежащей на краю стола аккуратной кипе бумаг, хозяин этих покоев как минимум писал за этим столом письма. Вдоль одной из стен стояла широкая, двуспальная, добротная кровать, на которой в данный момент под двумя покрывалами лежала я. Напротив кровати располагался широкий камин из красного кирпича. На каминной полке стояли пузатые часы с круглым циферблатом и какие-то мелкие безделушки. Перед каминной решеткой была организована уютная зона: два кресла и маленький столик между ними. Справа от камина и в дальнем углу западной стены были две закрытые в данный момент двери. На полу, не доходя до камина целых два метра, лежал овальный ковер темно-красного, даже бордового цвета. Слева от кровати был стул, а на стуле – женщина лет пятидесяти.