Неправда. Не всегда. Амелию удочерили, когда ей было шесть, и маркиз и в самом деле потакал ее капризам, но так было не всегда.

– Купалась в роскоши, богатых нарядах, носила изысканные украшения, спала до самого обеда, раскатывала в каретах по спектаклям и творила невесть что – и теперь вдруг тут!

Я молчала. Мне было страшно, но я стояла спокойно и ровно, молчаливо глядя в глаза зачинщицы. И последнее, кажется, жутко выводило ее из себя.

– Чего вылупилась? – разозлилась она. – Думаешь, раз ты дочь маркиза, то тебе все сойдет с рук? Ошибаешься! Твоя семейка уже от тебя отказалась, а значит, тебе никто не поможет! Папочка больше не прибежит к тебе на помощь, и все твои любовнички тоже разбежались, как только тебе вынесли приговор!

Любовнички. Чего-чего, а любовников у Амелии не было. Я сделала ее роковой красоткой и злодейкой, но мужчинами она манипулировала исключительно флиртом. Впрочем, сейчас от этого знания мне отнюдь не легче, потому что чем больше брюнетка говорила, тем больше заводилась сама:

– Запомни, мерзавка, никто из нас не даст тебе спокойной жизни. С этого момента я сделаю все, чтобы ты прочно усвоила, где твое новое место!

И прежде, чем я успела хоть как-то отреагировать, она взяла со стола мою же миску с кашей и опрокинула ее прямо на меня. Я нелепо хлопала глазами и смотрела, как пшеничное варево расползается по моему белоснежному переднику. Словно этого было мало, брюнетка с силой толкнула меня в плечо. Не удержавшись, я упала на каменный пол, ударившись локтем. От моментально прострелившей боли у меня тут же потемнело в глазах. Никто не пришел ко мне на помощь. Когда темнота в глазах развеялась, я увидела, что мои обидчицы уходят, но повара и кухари смотрят на меня с не меньшим презрением, чем только что ушедшие горничные. Прикусив губу и прижав к себе ноющую руку, я встала. До ужаса хотелось плакать, но я сдержалась. Вместо этого, опустив взгляд, я вышла из кухни. Передо мной расступались, точно я прокаженная, но сейчас мне было это только на руку. Беспрепятственно покинув помещение, я по памяти вернулась обратно в покои Джеймса, больше не обращая внимания ни на стражу, ни на роскошное убранство.

Оказавшись, наконец, в покоях, я закрыла дверь, спряталась за кровать – и разрыдалась. Все напряжение, страх, обида и недоумение, которые копились с того самого момента, как я открыла глаза в темнице, вырвались наружу и затопили меня с головой. За что? За что меня так наказывают? Только за это, что я сама придумала этот мир? За то, что я – его автор? Неужели я действительно виновата в том, что написала этот роман?

– Ты что, плачешь?

Вздрогнув, я подняла голову. Тесса – а это была она – смотрела на меня так, как будто на голове у меня вырос рог: с удивлением, изумлением и даже ужасом.

– А что, – ответила я дрожащим голосом, – я не могу даже плакать?

– Ты же Амелия Шар’Ле! – воскликнула она. – Та самая бессердечная леди Шар’Ле, которая может исхлестать свою прислугу за то, что ей не погладили ленты для волос!

Мои глаза округлились:

– Ч-что?

– А еще ты однажды уволила бедную служанку просто из-за того, что тебе не понравилось, что она так громко дышит! У бедняжки был насморк, но ты не отпустила ее лечиться, а потом сама же и разозлилась, потому что из-за того, что она шмыгала носом, ты потеряла аппетит. Ты уволила ее, а потом громко жаловалась, что из-за нее не можешь больше есть клубничные пирожные, потому что стоит тебе теперь взглянуть на пирожное, и у тебе в ушах звучит сопение той несчастной!

Когда это такое было?! Да что вообще происходит?

– И ты, – продолжала Тесса, – сейчас сидишь и ревешь из-за того, что тебя обидела Мелисса? Вместо того, чтобы как обычно отхлестать ее по щекам или потаскать ее по всей кухне за волосы? Ты точно та мерзавка Шар’Ле, про которую рассказывают в столице?

– Но я не помню такого! – воскликнула я.

– Не помнишь? – растерялась Тесса. – Как так?

– Я не помню, – с жаром подтвердила я, – я знаю, что я… была нехорошей, но я не помню тех вещей, про которые ты мне только что сказала!

Потому что их не было в моем романе! Там не было ни клубничных пирожных, ни неглаженных лент, ни исхлестанных щек!

– А что ты помнишь? – спросила Тесса, присаживаясь рядом.

– Я, – я замялась, – я помню, что я дразнила Джеймса… в смысле, дразнила Его Величество. Я помню, как я его обманула, как я пыталась его оболгать… Но это все, я клянусь! Тесса, я, может быть, и не приятная и не добрая, но я не помню, чтобы я хлестала людей по щекам или увольняла людей из-за того, что они слишком громко дышат!

Тесса молча смотрела мне в лицо и задумчиво жевала губы.

– Если подумать, – сказала она мне медленно, – ты и в самом деле сейчас ведешь себя… как-то странно. Не так, как про тебя говорят.

– Я не помню, чтобы я делала те вещи, – сказала я жалобно, – а по поводу тех, которые я помню… Я глубоко сожалею.

Пусть те злодейства сотворила не я лично, но я была автором – именно я их придумала и именно я заставила главных героев пройти через них, поэтому моя вина в этом тоже есть.

– Наверное, – сказала Тесса, – это все лихорадка.

– Да, – обрадовалась я, – это все лихорадка! После нее я пришла в себя другим человеком, и я больше не хочу быть той… той мерзкавкой, о которой все говорят. Ты мне веришь?

– Я тебе верю, – сказала Тесса, – вот только… поверят ли тебе другие?

14

За окном уже стемнело. Я была в собственной комнате – той самой, которая напрямую примыкала к покоям Джеймса. Комната была небольшой и узкой. В нее едва вмещались одноместная кровать, сундук с личными вещами, трюмо с зеркальцем и стул. Было здесь даже окно, и я, к огромному своему счастью, могла видеть из него внутренний двор дворца: оба крыла, огромную площадь с фонтаном и часть королевского парка. Небогато, но после темницы я была искренне рада и этому.

В данный момент я сидела на стуле и обтирала свое тело влажной губкой: вообще, слугам, как оказалось, нужно было делать это несколько раз в день, чтобы не смущать господ запахом вспотевшего от тяжелого труда тела. А труд воистину был тяжелый. После того, как в наших с Тессой отношениях тронулся лед, она показала мне эту комнату и помогла застирать фартук, а после этого мы целый день убирали соседние покои. Никогда не думала, что это будет так сложно: сначала нам пришлось накрыть всю мебель белой тканью, затем скатать и вытряхнуть ковры, после этого снять с окон шторы для стирки, выгладить и повесить новые шторы, начистить до блеска всю медь и латунь, вымыть полы, проветрить, расстелить ковры, снять с мебели ткани… К концу дня я едва стояла на ногах.

– Это еще ничего, – сказала Тесса, самодовольно отряхивая руки, – вот зимой добавляется еще постоянная чистка камина да бесконечный нагрев воды, поэтому так быстро, как сегодня, нам уже не отделаться!

И тем не менее…

Несмотря на то, что мой локоть болел и саднил, я чувствовала себя несколько лучше, чем утром: ведь теперь у меня был человек, который искренне мне сочувствовал и верил, что я не желаю никому зла. Мы сблизились, совсем чуть-чуть, но для меня, которую тут все презирали, это был гигантский прогресс – и я собиралась во что бы то ни стало сохранить эту дружбу.

Мысли мои потекли дальше. Я размышляла о Тессе, нашем разговоре, новых неожиданных фактах, которые я узнала об Амелии… И вдруг меня озарило. Постойте… В этом мире Амелия – злодейка, которая причинила окружающим много боли. Каким-то образом я попала именно в ее тело. А что, если… Что, если смысл моего попадания заключается в том, что я должна исправить все ошибки, которая она совершила?

Может быть… Может быть, после этого я смогу вернуться домой?

Я застыла, потрясенная этой мыслью. Ну конечно же! Теперь в этом есть смысл! Я должна искренне раскаяться в «своих» злодеяниях, исправить ошибки Амелии – и тогда я смогу покинуть этот мир!

– Долго мне еще ждать?