— Яромир, я знаю, ты не помнишь ни меня, ни того, что я жена твоя, ни того, как я любила тебя и как ты любил меня. Но если я умру — пообещай мне, что никакого регентства над сыном не будет. Что станешь ты князем и вырастишь нашего сына. И даже, если дочь…

И в этот момент очередная схватка белой болью скрутила моё тело, и я не выдержала. Закричала, тело моё выгнулось. Старухи-повитухи тут же засуетились, и я наконец-то почувствовала, как между ног стало мокро. Как будто бы для того, чтобы пойти дальше мне не хватало вот этого ощущения сильной горячей ладони Яромира.

— Иди, иди, князь, — вдруг услышала я голос Хельги. — Иди, рожает княгиня. Жди там.

Я сама не смогла разжать руку, которой вцепилась в ладонь Яромира, и то ли он сам, то ли Хельга сделали это за меня. А я уже не видела ничего от боли, у меня перед глазами была белая пелена. Но я знала, что надо держаться: как я буду рожать, если лишусь сознания? Я прикусила губу так, что почувствовала во рту вкус собственной крови.

Кто-то закричал, и я поняла, что это кричу я. Боже мой, нельзя кричать. Нельзя кричать. От крика силы уходят. Это я помнила, и, когда появилась следующая схватка, я стала тужиться. Мне казалось, что процесс бесконечен: волна за волной накатывала боль. Я тужилась, дышала, сама собой руководила и молилась всем — Христу, Мокоши, всем: пусть он будет жив.

И в какой-то момент сознание моё всё же не выдержало, и я отключилась. Но за миг до этого я услышала крик — такой громкий, что, наверное, его было слышно во всём мире, — крик моего сына.

Придя в себя, я обнаружила, что лежу в спальне. Рукой потянулась к животу — его больше не было.

— Господи, Господи! — сил кричать не было, поэтому это больше походило на стон, — где мой сын?

Ко мне подскочила сонная Хельга, что-то забормотала по-свейски, потом перешла на русский:

— Как вы себя чувствуете?

— Где мой сын? — крикнула я.

— С отцом. Князь никому его не отдаёт.

И пока Хельга зажигала свечи, глаза мои привыкли к темноте, и я увидела, как в покои вошёл Яромир. На руках у него был свёрток.

Не знаю почему, но у меня внутри всё переворачивалось, всё мне казалось, что должно случиться что-то страшное. Я как будто бы до конца не верила, что всё закончилось благополучно. Откуда эта странная тревожность?

— Яромир, дай мне сына, — потребовала я.

Хельга стала помогать мне сесть, но стало так больно, что я сморщилась, видно непросто роды дались, и сесть не смогла. Тогда Хельга мне помогла лечь повыше, поставив под спину ещё подушку.

Я взяла на руки сына, он показался мне крупным, будто ему уже было недели две. Вгляделась в спокойное личико, и мне показалось, что он очень-очень сильно похож на Яромира. Прижала к себе. Сын недовольно закряхтел.

Я почувствовала, как грудь моя становится твёрдой, словно туда прибыло молоко, — а ведь рано ещё, я же только родила. Предложила сыну грудь — он моментально вцепился, и всё во мне сжалось, когда сын по-хозяйски принялся добывать себе еду.

А я в этот момент взглянула на Яромира и увидела его потемневший взгляд, направленный на меня — на то, как я кормлю нашего сына. Заметив, что я на него смотрю, он смутился, оглянулся на Хельгу, но та тихо-тихо вышла за дверь покоев, оставив нас наедине.

— Леб-бёдушка моя, — неожиданно сказал Яромир, лишь слегка запнувшись, и я вдруг отчётливо поняла, что он вернулся. — Инга, леб-бёдушка моя, ты богатыря родила. Я чуть не умер, когда ты кричала, и родился заново, когда закричал наш сын.

Глаза у меня защипало, а в душе разливалось горячее счастье, тёплой волной проходя по всему телу. Я была уверена, что теперь моё молоко точно будет сладким. А как же иначе? Радость — она такая: даже если она горькая, она всё равно остаётся радостью.

Эпилог

Примерно 10 лет спустя

Я проснулась утром, открыла глаза и лежала, думала: что же меня разбудило? За окном было светло. Но сегодня выходной, а значит никуда не надо идти.

Смешно стало: выходной у княгини…

И тут я подскочила на кровати, и словно в ответ на мой невысказанный вопрос над городом разлился колокольный звон — мощный, звучный, гулкий. Звонил царь всех колоколов Вышгорода, только неделю назад поднятый на колокольню храма. Того храма, который мы строили десять лет.

Потому, наверное, никто и не врывается ко мне, что все собираются. Сегодня же Храм освящать будем. И Яромир должен вернуться.

Сердце сладко заныло. Яромир. Три дня не видела, а уже соскучилась. Князь мой… Сложная у него задача, взялся он под Северное княжество собирать другие, мелкие княжества, что окружали нас с востока и с юга.

Не всегда это проходило мирно, но я научилась с этим жить. Главное, не думать о плохом, верить в хорошее. А я научилась не просто верить, а Верить. И молиться так, чтобы слова мои силу обретали.

И, когда возвращаясь, Яромир каждый раз мне говорил: «Заговорённый я, стрелы мимо пролетают». Я точно знала, что моя заслуга в этом тоже есть.

Плакала, конечно, иногда. Но плакала я всегда только наедине с собой, люди должны видеть княгиню сильной.

И вдруг что-то меня кольнуло. А что это у меня опять глаза на мокром месте? Положила руку на живот, плоский, ведь последний раз рожала два года назад.

Снова, что ли?.. Надо бы Хельгу позвать, пусть календарь мой проверит.

Хельга теперь моя близкая боярыня. Она сама уж матерью стала три раза!

Как уж она ни сопротивлялась, как ни твердила, что никто ей не нужен, — а только глава дружины князя, высокий русоволосый красавец Илья, покорил мою Хельгу. Так что и она не удержалась.

Когда живот у неё стало видно, тут-то я их и собрала, и строго спросила:

— Вы что это мне тут собрались безотцовщину разводить?

Упал тогда на колени Илья:

— Матушка-княгиня, не гневись! Я уж пять раз сватов засылал!

— Не могу я княгиню свою бросить, — сказала Хельга, выпрямившись, отчего живот у неё стало ещё лучше видно. — И не брошу!

— Выйди, Илья, — попросила я.

А вместе с ним вышел и Яромир, который наблюдал всю эту картину, сидя рядом со мной и посмеиваясь в бороду.

— Хельга, скажи мне, любишь ты его?

Хельга расплакалась.

— Что случилось, Хельга? Говори. Ты же родная мне, ты же не просто служанка.

— Люблю, матушка-княгиня… Но тебя люблю больше. Как же я тебя оставлю?

— Почему оставишь? Боярыней станешь, будешь моими служанками командовать, — сказала я, чувствуя, что у самой на глазах появились слёзы.

— Ох, матушка-княгиня…— и мы с Хельгой вместе расплакались.

Свадьбу сыграли через неделю.

Придёт, наверное, Хельга скоро — вот и спрошу у неё про календарь. Это уж она сама затеяла вести счёт дням, после того, когда у меня роды два раза подряд случились.

Но таких тяжёлых, как со Святославом, с первенцем моим, не было. Первый сын мне непросто дался. Да ещё бы, я же, когда его носила и по болотам ходила, и по лесам прыгала, и на войну мы с ним ездили. Вот и получился у нас с Яромиром настоящий богатырь. Назвали мы его в честь отца Яромира.

Крестили его в небольшом городском храме, а теперь вот и главный храм достроили. Увековечил Яромир память кормильца своего, Будая, и всех погибших в битве с печенегами. Красивый храм получился: белый-белый, высокий, золотыми куполами взметнулся в небо.

Я сама видела — когда на закате к Вышгороду подъезжаешь, видно, словно солнце перед тем как сесть за горизонт, на миг замирает в самом сердце города, заливая золотыми лучами столицу Северного княжества.

Возле храма того малую часовню построили — я настояла, — в честь Ольгерды. Хоть при жизни не нашли мы с ней общего языка, но умерла она как герой, как защитница, оберегала княжество как могла. День и ночь горят там свечи, и я всегда, когда захожу, ставлю свою.

А сегодня праздник большой — храм освящать будут. Колокол на прошлой неделе освятили, повесили, иконами расписали, и все имена воинов на камне возле храма выбили, никого не забыли.