Повернувшись ко мне, старик повторил:

— Мокошь-защитница князя выходила и тебе передала.

Старик был слеп, но в то же время у меня создавалось впечатление, что он смотрит прямо на меня.

— Она же и тебя привела, — добавил он, — встанешь вместе с князем и силой наполнится земля северная. Не сходи с дороги.

Внутри у меня всё задрожало, потому что я вдруг поняла, что он не о том говорит, как я по болоту прошла, и не о той дороге, что между городами проложена.

Но больше старик ничего не сказал.

Я встала, взглянула на боярина, на Яромира:

— Всё, хочу, чтобы все эти разговоры здесь и закончились. Мокошь князя вернула, вот и славно. Значит земля наша под защитой старых богов.

Строго взглянула я на Косту:

— А тебе боярин надобно будет злые языки останавливать, коли кто пустое трепать станет. Понятно?

Коснятин кивнул.

И сразу в комнате легче дышать стало.

—Куда поедешь княженка? В столицу, али сперва в Приладожье? Здесь близко.

А я подумала, что с одной стороны в Приладожье можно какое-то время и отсидеться, а с другой стороны, у меня там столица без присмотра, поэтому и сказала:

— В столицу поедем Коста, сын князя должен в столице родиться.

Повернулась, спросить старика, как его звать, и не увидела.

— Коста, а где старик?

— Какой старик? — удивился боярин.

— Седой, слепой, глаза такие белые, на нём ещё плащ из шкуры и посох в руке. Про Мокошь говорил, — я рассказывала Коснятину, а у самой в горле вдруг пересохло, когда увидела искреннее недоумение на лице Косты.

— Не было никакого старика, княженка, — глухо сказал Коста.

И боярин вдруг перекрестился и встал на одно колено:

— Прости меня, княгиня, что не поверил тебе. Слаб я был духом, отчаялся. Веди нас.

— Встань, Коста, мне верные люди надобны, а не те, кто себя ругает. Нам сейчас вместе надо быть, чтобы пока князь вспомнит, его опорой стать.

В Приладожье мы решили не возвращаться. Я прислушалась к себе и поняла, что туда мне очень хотелось, но всё указывало на то, что надо идти в столицу.

Яромир

Он не понимал, кто она, но знал точно, что его судьба быть с ней рядом и защищать. Она сильная, и рядом с ней и он становился сильнее. Но в то же время она слабая, и он нужен, чтобы вот так вот взять её на руки в момент слабости и нести, столько сколько нужно. Иначе зачем ему сила дана?

Смешной этот боярин, сидел напротив и думал, что может его убить, а ведь ему, Яромиру, достаточно было одно движение сделать и не стало бы боярина.

Но она могла расстроиться, почему-то она терпела боярина, и хотела, чтобы он ей верил. А значит и Яромир будет терпеть. Он не знал, почему он Яромир, она так его называла, а он делал так, как хотела она. Эта женщина была его миром, не стань её и мир исчезнет.

Теперь она хочет, чтобы он стал её князем, значит он им станет.

Инга

День шёл за днём, живот у меня стал такой большой, что ходить мне было сложно.

Больше никаких странных видений у меня не было. Иногда я даже ловила себя на мысли, что, наверное, надышалась болотными испарениями и потому мне и мерещилось всякое. Вот только запах и вкус пшённой каши с мёдом напоминал, что наваждение было слишком реальным.

Князь мой всегда был рядом. Все знали, княгиня князя у Мокоши отобрала. Как меня ещё святой не сделали, не знаю, да и кто такие слухи распускал тоже.

Кроме Косты и нескольких дружинников, которые вместе с Костой нашли тогда болотную старуху, больше никто не должен был знать. Однако земля слухами полнилась.

Князь мой был всегда рядом, но больше напоминал мне Ругенвальда, заменив его в охране моей. Никаких супружеских отношений у нас с князем не было, да и князем он себя не считал. Делал то, что я говорила. Только одно меня успокаивало, что не всегда он меня слушал.

Если дело касалось моей безопасности, то он поступал так, как считал нужным. И это меня одновременно и злило, и радовало.

Память к нему так и не вернулась. Был один момент, когда мы только прибыли в Вышгород и ехали мимо строящегося храма. Яромир вдруг остановил коня, спешился и встал ровно там, где вход в храм планировался.

Постоял, поклонился низко до земли, но ничего так и не сказал. И с того момента не было и дня, чтобы он к храму не ездил. И вот чудеса, храм рос не по дням, а по часам, и было у меня впечатление, что к рождению ребёнка они маленькую часовню в храме уже закончат.

Я пыталась несколько раз с ним поговорить:

— Помнишь, Яромир, почему ты храм повелел поставить?

— П-поб-беда, — ответил Яромир, ему уже не требовалось так дёргать горлом, словно бы спазм, мешавший говорить, почти исчез. — п-поб-беда всегда рад-дость и б-боль.

И Яромир рукой коснулся груди напротив сердца.

— Б-будай.

— Значит ты вспомнил, что ты князь?

На такие вопросы Яромир мне не отвечал, будто бы и не слышал.

Спал он в моей опочивальне, изгнав Хельгу из её комнатушки. Иногда ночью я слышала, как он меня зовёт. В первый раз я подскочила и вошла к нему в комнату, села на кровать, и дотронулась рукой до его лица. Он сразу проснулся, став тем же Яромиром, который ничего не помнил.

Всё изменилось утром, когда у меня начались схватки.

Глава 74

Всё изменилось утром, когда у меня начались схватки.

Я не ожидала осложнений. Проснулась оттого, что сильно тянуло поясницу, и, не удержавшись, застонала. Через секунду возле моей кровати оказался Яромир.

— Яромир, позови Хельгу, — попросила я.

В терем уже заранее привезли двух повитух. Для родов была приготовлена специальная комната, мне сначала предложили в бане рожать, но мне не хотелось в темноте бани находиться, и поэтому организовали отдельную комнату, и её намывали каждый день. Мужчин ни в комнату, ни даже рядом не пускали.

А ещё я всё равно планировала сама руководить родами сама, не верила, что местные повитухи знают о родах больше меня.

Хельга прибежала, позвала повитух, с ними пришли ещё две «знающие» боярыни, из тех, у кого уже есть детки. Сперва отвели меня в баню, там в мягком тепле намыли, и у меня даже мелькнула мысль здесь и остаться, чтобы родить. Но потом нежелание рожать в темноте вернулось и повели меня обратно в терем в тепло-натопленную комнату.

Пока меня туда-сюда водили, я ощущала, что Яромир где-то рядом. Это было на уровне внутренней уверенности, что ему надо обязательно видеть меня.

Но в комнату, где я собиралась рожать его не пустили. Я слышала, как старшая повитуха кричала в коридоре, ругаясь на Яромира.

— Иди-иди, княже, помолись, сюда тебе никак нельзя.

А Хельга с улыбкой рассказала, что повитуха начертила черту и запретила всем мужчинам за неё переходить.

Схватки сначала шли по нарастающей, а потом я почувствовала, что что-то не так.

Боль усилилась, становясь всё более скручивающей, а сил оставалось всё меньше. Воды не отходили. Я подумала о том, что в моём времени мне бы уже проткнули околоплодный пузырь и хоть чем-нибудь помогли бы от боли.

Повитухи натирали мне живот маслом, смешанным с травяным настоем, но всё это нисколечко не помогало.

Ещё через пару часов я начала хуже соображать, перед глазами появились тёмные круги и мне всё сложнее удавалось удержаться от того, чтобы не уплыть в спасительное беспамятство. И в какой-то момент мне стало ясно, что я могу не пережить родов и умру.

— Хельга, позови Яромира, — попросила я.

Говорить было больно, горло потрескалось. Боярыни и повитухи запричитали, что нельзя это, нельзя князя звать. Но я собрала все силы и сказала:

— Мужа позовите.

И никто не посмел противоречить.

Он пришёл моментально: оказалось, что всё это время сидел ровно у той черты, которую начертила повитуха. Сел рядом с кроватью на колени, и я взяла его за руку.

Сглотнула вязкую слюну, пить мне давали, только можно было смочить губы тряпицей.