— А почему жена моя взаперти? И почему мой сын живёт в твоём доме, княгиня?

Словно гром грянул, так вдруг громко это прозвучало. Замерли все.

Даже те, кто поднял только что кубки, не донёс их, чтобы ударить о кубок друга и выпить за победу. И мне показалось, что тишина установилась за мгновение до того, как Торстейн задал свой вопрос.

Я смотрела на норгалийского конунга. Только что он был одним из тех, кто стал своим среди воинов Северного княжества и вместе с ними праздновал победу. И вдруг всего одна фраза переставила его на другую сторону.

Сказать во всеуслышание, что Астрид предательница, я не могла. Но как ответить тихо на такой громкий вопрос?

Я понимала, что Торстейн после хмельного мёда мог эмоции и не сдержать.

Повернулась к князю своему. У него в глазах тоже был вопрос. Но я видела, что он был готов меня поддержать.

— Так надо, Торстейн, — сказала я и сама потянулась, взяла Яромира за руку и сжала её, и добавила:

— Самое главное, что все живы.

Пусть думает что хочет. Мне сначала надо всё мужу рассказать, а уже потом с конунгом норгалийским разбираться.

Яромир кому-то кивнул, и я увидела, как Торстейна окружили несколько дружинников, что-то начали говорить, увели в сторону.

А меня супруг тихо спросил:

— Что произошло?

Я не сразу решилась рассказать. Потому что ещё, когда всё только произошло с Астрид, я спрашивала и у Косты, и у Бутурлина, у тех, кто в курсе был, что будет если я открою, что сестра моя предать хотела, что её ждёт?

И ужаснулась. Каждый отдельно от другого подтвердил, что ждала её смертная казнь. Предателей на Руси не любили. А значит не будет ей места здесь.

А пока никто не знает, все думают, что княгиня не поделила чего-то с сестрой, и теперь та сидит взаперти.

Поэтому сомневалась я, что моему князю говорить.

Видать, остался во мне какой-то кусочек от Ингирры. Хоть она и понимала, что сестра её не любит, а всё равно, вроде как младшая, и всё ей прощала, да жалела её. Мне даже воспоминание приходило, явно не моё.

Маленькая светловолосая девочка с огромными голубыми глазами доверчиво смотрит.

«Ну как такой ребёнок превратился в чудовище, готовое всех предать?»

Яромиру я всё-таки сказала:

— Астрид с Кнудом связалась, предать хотела нас. Но не успела.

На лице мужа возникло изумление. А потом оно стало жёстким, и у меня даже мурашки побежали, и я пожалела, что рассказала.

Но не из-за страха за сестру, а мне вдруг показалось, что с его мнительностью, да ещё небось Ольгерда масла в огонь подливала, он быстро себе что-нибудь придумает. Мол, мы сёстры, а кровь-то не водица.

— Она сама не понимала, что творит, видно изгнание и роды её надломили, — попыталась я объяснить. — Это пройдёт, просто она очень переживала, что Торстейн на войну ушёл. Прошу тебя, Яромир, не казни её, не хочу я, чтобы на руках моих кровь родная была. И чтобы ребёнок мой с этим родился.

Он положил руку мне на живот, лицо его смягчилось, но глаза по-прежнему оставались холодными, а голос звучал глухо:

— Как скажешь, лада моя. Но поговорить с ней я должен.

Яромир привлёк меня к себе, и прижавшись к моей макушке губами выдохнул:

— С Торстейном поеду завтра. Пусть конунг увидит и услышит.

— Ты князь, — не стала я его отговаривать, — тебе решать.

На следующий день Яромир поехал к Торстейну. Внял моей просьбе, чтобы не как преступницу Астрид в терем тащили, а тихо, спокойно побеседовали.

Что он сказал Торстейну, я не знаю. Но только Торстейн с вечера домой не поехал, после пира остался в тереме у нас, рядом с сыном.

А я вызвала к себе Ругенвальда. К нему у меня тоже вопросы были.

Вернувшись с войны и, прогнав войско Кнуда, хирдман снова заступил на свою должность. Хотя и предложила я ему вознаграждение денежное и дело прибыльное.

— Нет, княгинюшка, — сказал он. — Самое моё главное дело, которое мне король Олаф доверил, — это тебя защищать. Или ты думаешь, что опасности все позади?

Я-то как раз думала, что опасности все ещё впереди.

Была уверена, что не оставит меня Яромир больше в Приладожье. Теперь по-любому мне нужно будет в Вышгород ехать.

Так и сказала Ругенвальду:

— Знаю, знаю, и опасности впереди, и дела великие.

— Вот, видишь, — широко улыбнулся он. — Так на кого же я тебя оставлю?

Тут-то я его и спросила:

— А как же женщина твоя?

— Какая женщина? — удивлённо воскликнул Ругенвальд, весьма искусно делая вид, что он вообще ни при чём, но глаза его потемнели.

«Эх, Ругенвальд, — с сожалением подумала я, — всё же придётся тебе оставить службу у меня.»

— В доме купца живёт красивая женщина. (Сложно было бы отрицать, тем более что она была как две капли воды похожа на меня). И она ждёт ребёнка. Я знаю, что это твой ребёнок. Ты готов рассказать мне о ней?

Мужчина опустил глаза, губы его сжались, став белыми и желваки заиграли на лице.

— Ты её видела, — произнёс он.

— Да, я её видела. И очень удивилась.

Какое-то время Ругенвальд молчал, будто бы подыскивал слова, чтобы начать рассказывать. И когда мне уже казалось, что он решил ничего не говорить, он вдруг произнёс:

— Когда я её увидел, я сначала подумал, что это ты. Но удивился. Она шла в бедном платье, понуро, голову опустив, и скособочившись так, как будто бы ей было больно. Она жила в доме своего покойного мужа. Вдова она. Детей у неё не было. Жила приживалкой. Все её обижали, поколачивали даже, и я забрал её.

— Ребёнок твой? — спросила я.

— Мой. Но это мне не будет мешать защищать тебя, Ингирра.

— Ругенвальд, что будет, если твою женщину мой муж увидит?

Он отвернул голову, выдохнул:

— Я ему всё объясню.

— Что ты ему объяснишь? — я начала терять терпение.

— Хорошо, — обречённо произнёс мужчина, — я избавлюсь от неё.

Мне захотелось взвыть. Чёртовы средневековые варвары! Ну не дурак ли?!

—Что ты надумал? Ругенвальд, никаких убийств! Не трогай её!

Я выдохнула, почувствовав, как нервно и неровно забилось сердце, и сказала первое, что пришло в голову:

— Давай так, я уеду в Вышгород, а ты останешься здесь. Посадником в Приладожье, Павла тебе заместителем сделаю.

Лицо Ругенвальда исказило страдание:

— Не гони! Не гони меня!

— По-другому никак, Ругенвальд, — устало произнесла я. — Но женщину не обижай. Я проверю.

Он тяжело вздохнул:

— Это только моя вина.

А потом спросил:

— А как ты узнала, княгиня?

— Мне Астрид показала. А ты же понимаешь, что, если она знает, значит, и другие могут узнать. Поэтому женись на ней, Ругенвальд. И вопросов к тебе не будет.

Глава моего личного хирда молча ушёл. Я не стала его останавливать. Я сказала всё, что могла, теперь он сам должен всё решить.

А я стала дожидаться мужа.

И с каждой минутой, пока я его ждала, мне становилось всё больше не по себе. Я вдруг вспомнила, как умеет Астрид хорошо театральные постановки устраивать.

«Зачем? Зачем я его отпустила к Астрид? Что она сейчас там наговорит?»

Паника сковала мне горло железной рукой.

Я начала себя успокаивать, что там же будет Торстейн, вряд ли она станет себя перед мужем позорить.

Но я не учла то, что Астрид уже нечего было терять.

Глава 64

Яромир

Яромир задыхался от счастья. Он действительно не мог дышать, когда думал о жене. Он ещё никогда не был так счастлив, и не представлял, как можно быть таким счастливым.

«Он выжил! Не иначе как Будай там, наверху, за него помолился. Он выжил. И его Инга скоро родит ему сына. Наследника».

Яромир сидел на пиру, и каждый восхищённый мужской взгляд, брошенный на Ингу, впивался в его сердце словно кинжал.

«Моя! Она моя! Не смейте!» — каждый раз хрипел жадный голос у него внутри.

А потом вдруг в установившейся тишине, словно гром, прозвучал голос норгалийского конунга, которого Яромир и так еле терпел: