До болота наш проводник — ни дать ни взять Сусанин — нас довёл. А перед тем, как пойти через болото, мы устроили стоянку, нужно было передохнуть.

Проводник всё кланялся и говорил:

— Княгиня, дальше путь очень тяжёлый. По болоту идти нужно чётко след в след, останавливаться нельзя, идти придётся целый день.

Коста посмотрел на меня:

— Может, останешься, княженка?

— Коста, а если то, что про старуху говорили, правда, и она вас не примет, ничего не скажет.

Один из молодых дружинников улыбнулся:

— Схватим болотную старуху, скрутим да тебе принесём, княгиня, она тебе всё расскажет.

И как только он это сказал — будто холодный ветер пролетел, даже волосы растрепал. А у проводника лицо стало испуганное.

— Нет, — сказала я. — Сама пойду. Сегодня отдохнём, завтра выйдем.

Было ещё светло, почти полдень. Я отошла от стоянки — по нужде. А когда пошла обратно, то с ужасом осознала, что не знаю, куда идти. Увидела дерево приметное, вроде видела его, дуб с вершиной, будто расколотой пополам, обрадовалась, пошла туда.

Но вместо лагеря, вышла к обрыву, чуть не упала. Но я же точно помнила, что возле лагеря никакого обрыва не было.

Я начала кричать, и мне показалось, что мне отвечают. Постаралась быстро пойти в ту сторону, но так никого и не нашла. А вскоре я вышла к болоту. Решила, что буду ждать здесь, они пойдут к болоту и найдут меня. Но судьба распорядилась иначе. Не успела я даже отдышаться, как к болоту вышел медведь.

А у меня из оружия — только палка да маленький кинжал. Я вспомнила, как проводник рассказывал, что медведь в болото не лезет, и решила пройти вперёд. Сделала несколько шагов и обернулась, и действительно, у того места, где начиналось болото, медведь замер.

Я медленно пошла вперёд. Через некоторое время снова оглянулась, медведь всё ещё стоял там.

«Ну и ситуация», — подумала я. Но, с другой стороны, а вдруг и правда дойду до болотной старухи? Осторожно, по два раза проверяя каждую кочку ногой и деревянным посохом, я стала медленно идти вперёд.

Сколько я так шла, не знаю. Считала шаги, два раза сбивалась, но по моим подсчётам уже было примерно шесть с половиной тысяч. А болото всё не кончалось, и не было такого места, где можно было бы присесть отдохнуть. Под ногами было зыбко и страшно.

А ещё через некоторое время я вдруг начала оступаться, сказывалась усталость, и это было страшнее всего. И вдруг где-то совсем рядом хрустнула ветка. Я оглянулась, и в этот миг нога моя поехала…, и я провалилась.

Сначала мне казалось, что я вот-вот выберусь, но в какой-то момент поняла, что не могу выбраться, и, что некому меня спасти, и, что сейчас я утону здесь — вместе с моим нерождённым ребёнком, чем больше я пыталась вылезти, тем сильнее меня засасывало.

Когда-то, ещё в той, прошлой жизни, я видела в кино, как женщина утонула в болоте, и мне всю жизнь казалось, что страшнее смерти нет.

И я закричала — закричала так, как не кричала никогда в жизни: Господи, зачем, зачем я пришла в этот мир, чтобы вот так умереть?..

И когда я уже думала, что чёрная вода сомкнётся над моим лицом, чья-то сильная, крепкая рука вдруг ухватила меня и выдернула.

Ощутив под ногами твёрдую землю, я схватилась за того, кто меня вытащил, уткнулась ему в грудь. Это был мужчина, молодой или старый, я не знала, я боялась открыть глаза, меня всю сковало от пережитого ужаса. От спасителя пахло хвоей, костром и чем-то ещё, что приносило спокойствие.

Я держалась рукой за живот и пыталась дышать. Через некоторое время, когда сердце немного успокоилось, я подняла голову и взглянула в лицо тому, кто меня спас.

Глава 69

Яромир!..

Но, видимо, пережитое напряжение взяло своё, и сознание моё отключилось, отправив меня в темноту.

Пришла я в себя в тёмной маленькой комнатушке. Свет еле пробивался сквозь крохотное оконце, но пахло приятно — полынью и свежевыструганными досками. За стенкой кто-то возился: слышались то ли шуршание, то ли помешивание. Вскоре потянуло сладковатым ароматом пшённой каши, и у меня тут же заурчало в животе.

Где я? Почему здесь?

У меня было впечатление, что память моя стала дырявая, последнее что я помнила, это…

И как только я подумала, то на меня мощным водопадом вылились воспоминания. Но всё казалось нереальным:

Медведь, болото, изнуряющие шаги по трясине… И тут меня будто молнией ударило: Яромир. Заросший, в бороде седина, но глаза — это точно был он. Я бы его глаза ни с кем не перепутала.

Или мне показалось?

Я опустила ноги. Осмотрела себя. Платье на мне было сухое, но не моё. Чужое, широкое и грубой тёмной ткани. Кто-то меня переодел. Значит, не привиделось. Значит, я и вправду провалилась в болото.

Ступни у меня были босые и я сразу ощутила холод, пол был холодный. Встала с лавки, на которой лежала. Спину немного ломило. Пошла к выходу из комнатушки, он был завешен серой тряпкой. Меня пошатывало, я взялась за стенку и выглянула из комнаты.

Там была небольшая кухня. Окно в ней было побольше, поэтому света тоже было больше. Там стояла небольшая печка, и именно оттуда шёл потрясающий аромат каши, — но никого не было. Вдруг тряпка, висевшая в дверном проёме напротив, отодвинулась, и вошла она.

Если бы Ольгерда дожила до ста лет, она бы, наверное, так и выглядела. Худая, высокая, настолько высокая, что она даже входила, наклонившись. Лицо у неё было в морщинах, но глаза были не стариковские. У стариков глаза обычно блёклые, слезятся, и выглядят мутно от плохого зрения. А здесь — глаза старухи были пронзительной синевы, и видела она, судя по всему, прекрасно.

Её взгляд остановился на мне.

— Ошнулась?, — низким, тоже совсем не стариковским, грудным голосом произнесла она, — ись будешь?

— Да. Спасибо, я очень голодна, — сказала я, надеясь, что всё верно поняла.

— Седай. — Говорила она с каким-то говорком, чуть коверкая привычные мне слова.

Я села. Старуха тут же глянула на мои босые ноги, полезла в карман — большой, нашитый на тёмное платье, — достала вязаные из серой шерсти гетры и протянула мне.

— На, надэнь.

— Спасибо большое, — сказала я. Ногам сразу стало гораздо приятнее.

А старуха ещё и сняла с плеч платок — из такой же серой шерсти, он ещё хранил её тепло — и отдала мне. Я не стала отказываться, завернулась в него и почувствовала себя почти счастливой.

Несмотря на возраст — а лет ей было, видимо, немало, — выглядела она крепкой. Ловкими движениями вытащила ухватом горшок из печи, поставила на стол и даже выделила мне тарелку. Каша была горячая, но не солёная и не сладкая. Я ничего не сказала, но старуха, взглянув на моё лицо, вдруг выставила небольшой горшочек. Заглянув в него, я обнаружила мёд. С мёдом каша стала куда вкуснее. Я съела две тарелки.

Старуха смотрела и что-то бормотала про себя.

— Ишь, баггатыра носишь, ровно мамка, — сказала она.

Если честно, я бы и третью тарелку съела, но решила, что это уже будет многовато.

— Зашем прышла? — спросила старуха, когда я доела и сполоснула тарелку в тазу, а потом села с кружкой горячего взвара, который она мне подала.

— За мужем.

— Нету у меня твоего мужа.

— А кто меня тогда из болота вытащил?

— Зашем он тэбе? — спросила старуха.

— Он отец моего ребёнка.

— И без него вырастышь. Зашем он тэбе?

— Я люблю его.

Старуха расхохоталась, раскрыв рот и обнажив остатки зубов.

Старуха раздражала меня своими вопросами. Я всё никак не могла понять, чего она добивается. И вдруг поняла, что она надо мной издевается. И решила взять разговор под контроль.

— А зачем он тебе?

На лице старухи появилась почти нормальная улыбка.

—Здэсь твой муж. Еели это, конэшно, он.

— А почему ты сомневаешься? — спросила я.

— Сама увидышь.

И старуха кивнула на тряпку, прикрывавшую вход.

Через три удара сердца тряпка отодвинулась, и, низко нагнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, в кухню вошёл Яромир. Всё же это был он. Лицо его было серьёзным, нахмурившись, он смотрел на меня.