Я выпрямилась в седле. Крикнула:

— А ещё передайте всем: тот, кто приведёт мне того, кто напал, — тысячу золотых монет получит. За живого. И пятьсот — за мёртвого. И князя ищите!

Оглядела бояр, и поняла, что они смотрели на меня с жалостью.

Руку на грудь положила, чтобы сердце не выскочило. И сквозь зубы, чтобы сдержать рвущиеся из груди рыдания, сказала:

— Что вы смотрите на меня так? Не надо так на меня смотреть! Живой он! Не таков наш князь, чтобы от рук ночных татей погибнуть?! Ищите его! А не найдёте — я сама пойду искать!

С того дня прошло три дня, но князя так и не нашли.

Но зато нашли тех, кто всё это устроил. Известие пришло из Вышгорода. Голубя нам прислали послание, с просьбой о помощи.

Дети Остромира бунт подняли. Ольгерда заперлась в тереме с верными людьми. Терем княжеский осадили. Требуют выдать «ведьму Ольгерду». Казнить хотят.

Я, читая послание, усмехнулась, ведь ещё недавно я и сама хотела эту «ведьму» убить. А оно вон как всё повернулось. Общий враг у нас появился, и сразу старые обиды, если не забылись, то отошли на второй план, уступив место главному.

Правда, сначала была мысль «ну и пусть убьют», а потом подумала о том, что вот найдётся мой князь, а вернуться ему будет некуда. На княжеском троне убийца его сидит. И мать его на площади разодрали конями на кусочки, а может на этом они не успокоятся, может и меня придут убивать и ребёнка моего.

И стоило мне подумать о ребёнке, как пришла на место горю злость.

Не позволю!

А ещё почему-то мне очень ярко нарисовалось в воображении картина, как идёт Ольгерда, всё ещё гордая и красивая, но в рубище, и как срывают с неё последнее, чтобы опозорить мать князя до конца.

И поняла я, что это тоже – не позволю!

Собрала бояр.

— Пришла наша пора, бояре. Собирайте войско. Мы идём на Вышгород. Не дадим ночным татям северными князьями стать.

Положила руку на живот.

— Наследник княжества растёт во мне. За него и для него буду за княжество стоять стеной!

Бояре встали, головы склонили, и вышли.

Остался только Коста Коснятин.

— Я сама впереди войска пойду, Коста, — сказала я, отвечая на невысказанный вопрос.

— А что делать с конунгом норгалийским будем?

— Если он со своими людьми захочет пойти с нами, то пусть идёт. Но с женой своей надо, чтобы разобрался. Я её терпеть на своей земле не стану. Нет у меня больше сестры.

К вечеру того же дня пришёл ко мне Торстейн. Зашёл в зал, и поклонился низко, как простой воин.

— Спасибо, Ингирра, за доверие. И прости за то, что так с князем получилось.

— Службу твою принимаю, — сказала я ему. — Люди сейчас нужны. На тебя, Торстейн, зла не держу, но сестру не прощу. Поэтому прошу тебя, с супругой своей сам разберись. Я её на своей земле видеть не желаю.

Он взглянул на меня:

— Она раскаивается.

— Нет, Торстейн, предательство прощать нельзя. Тот, кто уже однажды предал, на этом не остановится.

Взглянула на понурившего голову мужчину и добавила, чтобы не подумала, что шучу:

—Я всё сказала. Если не согласен, то я не держу. Ты можешь уйти, и жену с сыном забрать.

А когда Торстейн уже повернулся, чтобы уйти, всё же произнесла:

— Выходим на рассвете. Если не увижу твоих знамён, пойму, на тебя обиду держать не буду.

Когда мы выступили в сторону Вышгорода, на красных знамёнах рядом развевались белый дракон норгалийского конунга и коловрат князя Яромира.

Глава 67

Мы опоздали.

Город практически не сопротивлялся. Когда наша маленькая армия подошла к воротам Вышгорода, нам даже не пришлось ломать ворота. Со стен в нас попытались стрелять из лука, но вяло, как будто бы нехотя. И уже утром ворота распахнулись. Лица встречавших нас людей были виноватыми.

Нам вывели нескольких человек. Один был высокий мощный мужчина с бородой, в которой виднелась седина. Он оказался сыном Остромира, Гридом. Второй был помоложе, с рыжеватыми волосами, более тонкий в кости, племянник боярина, и дочь его, высокая плотная с грубоватым, но красивым лицом.

Всех их люди сами захватили и привели к воротам города.

А виноватый вид был оттого, что позволили свершиться убийству.

Ольгерда была ещё жива, когда я вошла в её спальню. Я ужаснулась, увидев её.

— Что? — Хриплым голосом спросила Ольгерда, — не узнаёшь меня?

На лице женщины не было живого места, глаза заплыли, губа была разорвана.

Она попыталась усмехнуться, но закашлялась и на губах её выступила кровь:

— Я убила троих, прежде чем они смогли остановить меня.

— Кто тебя избил? — спросила я, чтобы наказать.

— Дочь Остромира с матерью, — и Ольгерда понизила голос, — они знали, кто приговорил Остромира, и отомстили.

Ольгерда снова закашлялась, потом каким-то неимоверным усилием она открыла заплывший глаз:

— Он жив. Найди его.

И после этого лицо её расслабилось. А я, не в силах смотреть на то, что они с ней сотворили, вышла из спальни княгини, до конца сражавшейся за своё княжество.

Я хоть и враждовала с ней, но намеревалась за смерть Ольгерды жестоко отомстить.

— Когда будем хоронить княгиню — сказала Косте. — Её убийцы пойдут вместе с ней.

Жестоко? Да! Но нельзя уродовать женщин, особенно тех, кто не может дать сдачи.

— Куда тех, кто был в рядах зачинщиков?

— Тех, кто стоял во главе в темницу, князь вернётся сам суд решит, а тем, кто раскаялся, назначьте виру, нам надобно с конунгом норгалийским рассчитаться. И всё, что принадлежало Остромиру заберите в мою казну.

Многие плакали, пока горел погребальный костёр Ольгерды. И я плакала, хоть при жизни и считала она меня врагом своим, но не заслужила она такой смерти. Поэтому убийц её ослепили и отправили провожать мать князя в Навь. И тризну по ней справили в городе, потому как жила княгиня, как воин, как воин и ушла.

А я осталась… ждать.

Никто не смел мне сказать ни слова о том, что князь мой не вернётся.

А я верила, и продолжала поиски. Неделя за неделей. Но ни Яромира, ни его тела так и не нашли.

Я решила отправить Ругенвальда в Приладожье, не желала оставлять границу со стороны воинственных скандинавов без присмотра. Да и жениться он мне обещал на своей женщине. А ещё я больше не могла сносить его жадные взгляды, то и дело сменявшиеся жалостливыми.

— Уезжай, Ругенвальд, и не обижайся, что остаться тебе здесь не позволяю, — сказала я ему.

— Не гони меня, княгиня, — попросил он, наконец-то научившийся правильно выговаривать мой титул.

—Хочешь остаться при мне, тогда женись, но прежде, чем вернуться, воспитай того, кто будет крепко держать приладожскую границу.

— Ты стала жёсткой, Ингирра, — неожиданно позволил он себе фамильярность.

Я не стала его ругать, он давно меня знал, и это не было неуважением. Это было больше похоже на отчаяние, так говорил мужчина, который любил меня и которому я не могла ответить взаимностью.

— Он не вернётся, Ингирра.

Эта тема была под запретом, и Ругенвальд об этом знал. Я вздохнула, положила руку на, уже заметно округлившийся, живот.

Сил моих больше не было ото всех слышать одно и то же.

— Я не спрашивала тебя, Ругенвальд, вернётся мой муж или нет. Потому что я знаю, что он жив.

И снова этот жалостливый взгляд.

— Не надо на меня так смотреть, Ругенвальд. Завтра же уезжай.

Мужчина упал на колени, схватил меня за руки.

— Ингирра, я буду тебе верным мужем. Любить буду крепко. И сына твоего выращу как своего.

Он принялся целовать мне руки, прижался лицом к животу, обнял меня. Я стояла будто мёртвая, не откликалась. Не откликалось у меня в душе ничего, да и тело молчало. Он почувствовал это, поднялся.

— Вижу, холодная ты, словно ледяная дева, но, поверь, моей любви хватит на нас двоих.

Я почувствовала, как защипало в глазах. Но вот уже сколько времени я не позволяла никому видеть свою слабость, даже самым близким, к которым как раз и относился Ругенвальд, поэтому, стиснув зубы, я выдавила: