Боярин Остромир лежал на широкой княжеской кровати. Мысли в его голове бродили разные, да вот только одна была громче других. Почему только ночью он был князем? Ведь его род, может быть, даже древнее рода Святославичей...

Остромир вдруг понял, что не расслышал, что сказала княгиня.

— Что ты, Олюшка? Что же тебе тяжко?

— Всё, что строили мы с тобой, Остромир, за эти годы... Всё боюсь порушит пришлая княженка, девка иноземная.

— Да бог с тобой, Оленька! Она при тебе слово сказать боится, да и сын твой тебя уважает, доверяет всецело, вона оставляет столицу на тебя, — надо было бы встать да обнять княгиню, но боярину было лениво вставать

— Всё так, всё так, Остромир... Да только не так! Княженка двор свой собрала, слыхал его «малым двором» называют. Даже верные бояре, такие как Коста Коснятин, и то к ней захаживают, да и купцы иноземные сперва к ней с товарами идут, а мы ведь так и не узнали, что за купцы ей свечи волшебные поставляют!

Голос Ольгерды зазвенел от злости:

— Ты посмотри терем у ней как освещён! Я давеча ходила в храм, так там тоже теперь эти свечи стоят! Сам митрополит нарадоваться не может, так ведь и сказывает, что богоугодное, мол, дело княгиня молодая делает, храму свечи поставляет. Что теперь в храме божием дышать можно, свечи, мол, не чадят.

И княгиня почему-то с ненавистью посмотрела на свечку, которая горела у неё на столе, ровно так горела, светлым пламенем, освещая искажённые ненавистью черты княгини в зеркальце.

Хлопнула княгиня зеркальцем по столу, боярин даже вздрогнул.

Голос княгини стал тише, звуки вырывались с шипением, будто бы ей говорить тяжело было:

—И мне подарила, с барского плеча, ящичек. Хорошо ещё не чернавку прислала, а хирдман её принёс, а рожа у него наглая, гладкая... Ненавижу!

Вдруг Ольгерда почувствовала, как сердце её забилось часто-часто, как резко поднялась чёрная волна злобы, сдавливая горло, воздух перестал проходить.

— Остромир... Помоги мне...