Это был трепет, который она никогда раньше не испытывала, — когда кто-то наблюдал, как она доводит себя до удовольствия, и потребовалось еще больше самоконтроля, чтобы не поддаться и не позволить ему занять место ее пальцев.

Уэллс погрузился глубже в спинку стула, подперев один локоть на подлокотник. Он зажал нижнюю губу между пальцами, наблюдая за ней, завороженный.

Астерия потерялась в ошеломленном экстазе, вызванном тем, что Уэллс смотрел, как она ласкает себя. Интенсивность и внимание, с которыми он ее рассматривал, удерживали ее в полной вовлеченности. Его дыхание участилось вместе с ее собственным, ее зрение сузилось, а тело напряглось в предвкушении.

Когда уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке, пружина внутри Астерии разжалась, ее тело затрепетало от наслаждения, а внутренние стенки сжались вокруг ее пальцев. Она пьяно застонала, вращая бедрами, продолжая ласкать себя, пока кульминация медленно отступала, и все это время она наблюдала, как яркие глаза Уэллса затуманились.

Тело Астерии обмякло, когда кульминация спала, ее тяжелое дыхание было единственным звуком в тихой комнате.

Уэллс поднялся с кресла и снова поправил брюки. Она удержалась от взгляда туда, где, как она знала, была его эрекция. Он подошел к краю кровати, где она все еще опиралась на одну руку. Вторая ее рука медленно высвободилась из-под скомканного платья, пока она спускалась с пика наслаждения.

И все же их глаза не отрывались друг от друга.

Когда она собиралась вытереть пальцы о ближайшую ткань, рука Уэллса выстрелила вперед и обхватила ее запястье.

Она нахмурилась на него, не зная, радоваться или негодовать.

Он потянул ее мокрую руку, и она нерешительно поддалась, но ее осторожность мгновенно сменилась широко раскрытыми от восторга глазами, когда он поднес ее руку к своему лицу. Он втянул ее пальцы в свой рот, его губы обхватили их, такие же мягкие, какими она их помнила. Медленно провел ими по своему языку, обвив его вокруг ее пальцев.

Когда он выпустил их изо рта, он разжал ее запястье в тот же миг, как она прижала руку к груди. Он подмигнул ей с хитрой усмешкой, развернулся на каблуке, заложил руки за спину и направился к двери.

— А ты? — сумела выговорить Астерия, опуская ноги.

Он остановился перед ручкой, взглянув на нее через плечо. Он пожал плечами и просто ответил:

— Это было не для меня.

С этими словами он открыл дверь и улизнул, как вор в ночи.

Астерия позволила своему телу упасть на матрас, снова уставившись в потолок. Она подняла пальцы перед лицом, потерев большим пальцем то место, где его язык ласкал ее кожу.

Что я наделала?

ГЛАВА 32

ФИБИ

После еще одного дня отбивания от Совета, Фиби удалось улизнуть и договориться с Марией, чтобы уложить детей спать.

Она наклонилась, чтобы нежно поцеловать Иеремию прямо в Знак на лбу, откидывая его кудри. Ее сердце согрелось при виде слабой улыбки, озарившей его пухлые щечки. В последний раз погладив его, она перешла в соседнюю комнату, где Эммалина лежала в кровати, борясь с тяжелыми веками и даря Фиби такую же сияющую улыбку.

— Мамочка? — тихо сказала Эммалина, прильнув к руке Фиби, пока та убирала ее волосы. — Кто был русалом и призраком, которые приходили на днях?

Фиби тихо усмехнулась.

Ее дочь была недалека от истины с Марином. Она все еще изучала Лемурийские Дома и различные формы, в которые они могли превращаться. Что касается Эндоры, то она вполне могла сойти за привидение со своей бледной кожей и впалыми щеками.

— Она не была призраком, — объяснила Фиби, сохраняя легкий тон. Последнее, чего ей нужно было, — чтобы Эммалина проснулась от кошмара. — Она Андромедианка, но также Сирианка, как мамочка.

— У нее тоже есть особая сила? — спросила Эммалина, широко раскрыв глаза.

— Есть, но, может, я расскажу тебе о ней утром. — Фиби наклонилась и поцеловала ее в лоб, как и Иеремию. — Ее сила — не сказка на ночь, уверяю тебя.

Эммалина надулась, но Фиби видела, как та борется со сном. Она поднялась с кровати и пересекла комнату, качая головой на разбросанных по полу кукол. Выскользнув в приоткрытую дверь, она тихо закрыла ее за собой и направилась обратно в свой кабинет.

Ее туфли отстукивали по полу, пока она засовывала руку в карман плаща и доставала письмо, полученное из Эльдамайна тем утром. Она была поражена, увидев их королевскую печать, и еще больше — обнаружив, что его подписал собственноручно принц Квинтин.

Он был краток, что настораживало. Она не видела и не говорила с ним годами, тем более с момента своей коронации. Он писал в такой тональности, словно они были обычными корреспондентами, фразы были относительно неформальными.

Хотя дистанция между нашими тронами увеличилась, мои мысли не отходили далеко от нашей некогда разделенной связи доверия и цели.

Это было странно, потому что у нее и принца Квинтина никогда не было никакой связи. Если уж на то пошло, прежний союз существовал бы между королем Дрого и отцом Квинтина. Они даже не были друзьями до того, как он вступил в ее брачные игры.

Новости о человеческой напасти достигли даже моих далеких залов, и я боюсь, эта Тьма подбирается слишком близко к твоему трону. Не говорят о бурях тем, кто укрывается от дождя.

Эндора упоминала, что Обсидиановая Чума теперь и в Тэслине, и в южном Силване, но Фиби было любопытно, как принц Квинтин услышал о ней в Эльдамайне. Что было еще любопытнее — так это Тьма, о которой он говорил. Она думала, что он имеет в виду болезнь, поскольку та проявлялась черным, как ночь, но он написал слово с заглавной буквы.

Последняя строка тоже была проблемной. Она не понимала ее, поэтому сказала Дастину, что хочет, чтобы он встретился с ней в ее кабинете, чтобы проанализировать ее, прежде чем они отправятся на покой. Если кто и был хорош в расшифровке поэтических слов, так это он.

Фиби открыла дверь кабинета, вошла и быстро прикрыла ее за собой. Из-за спинки ее кресла, повернутого к окну, выглянула голова. Однако в комнате было довольно темно, и ее сердце забилось с нездоровой частотой.

— Дастин, почему в комнате… — она замолчала, когда кресло повернулось, и она поняла, насколько темно в комнате. Она не видела полок или гобеленов на стенах, неестественные тени сгущались вокруг.

— Дочь, — пропел голос Галлуса. Фигура поднялась из ее кресла, и она встретилась с ледяной синевой глаз его смертной формы. — Прошло довольно много времени с нашего последнего разговора. Полагаю, это было как раз перед твоей коронацией, когда я намекнул, что Дрого казался довольно безумным.

— Однако ты не пришел на коронацию, — сказала Фиби, осторожно засовывая письмо в рукав плаща и отвлекая его внимание, поправляя безделушку на боковом столике. — Я понимаю твое нежелание, но ты даже не навестил меня после наедине, и это заставляет меня гадать, зачем ты явился сейчас.

— Разве отец не может навестить свою дочь? — спросил Галлус, с легкой гримасой на его губах в форме лука.

Фиби стиснула зубы, завидуя несомненному сходству между ее сводной сестрой и отцом. Сама Фиби походила на свою Сирианскую мать — почти как две капли воды — что лишь увеличивало пропасть между ней, Астерией и Галлусом, казавшуюся непреодолимой.

— Обычно я не та дочь, которую ты навещаешь по прихоти посреди ночи, окутывая мой кабинет Эфиром, — сказала она, сдерживая голос, несмотря на то что грудь неровно колотилась. — Я не буду спрашивать снова. Зачем ты здесь?

Фиби могла уважать Галлуса как Лиранца, Бога и половину своего наследия, но она знала, что его привязанность по-настоящему никогда ей не принадлежала. Она принадлежала Астерии — истинной слабости Галлуса — что вынуждало Фиби достигать величия, чтобы заслужить хоть каплю его благосклонности.

Галлус вздохнул, воздух сгустился от скуки, как будто он хотел, чтобы она сыграла с ним в какую-то глупую игру.