– Опять спать?

– А чего ещё в дороге делать? – Фомич, кряхтя, вытянулся, шумно вздохнул. – Поел, поспал, поспал, поел, так и доехал, – и совсем сонно закончил: – Было б что есть.

Олёна тихо засмеялась. Засмеялся и Андрей: да, была бы еда, а едоки найдутся.

Куриные кости Олёна завернула в обрывок газеты, которую дали Андрею вместе с курицей, аккуратно сложила остатки хлеба, тушенки, сала и огурцов – на ужин будет, взяла свёрток с костями, кружки и вышла.

За окном снова плыл лес. Андрей узнавал ели, берёзы… «Заяц серый, куда бегал…». Ладно, прошлое было, будущее будет, а есть только настоящее. Хорошая девчонка Олёна, везёт ему с попутчиками.

Вернулась Олёна, поставила на стол кружки вверх дном и села на своё место. Андрей улыбнулся ей.

– А что за край Печера?

– Оюшки! – обрадовалась Олёна. – Края наши красивые. Леса всё, да озёра. А Печера – это река наша заглавная, по ней и весь край зовётся, – и пустилась в длинный, наполненный названиями рассказ.

Андрей слушал, кивал, поддакивал, расспрашивал. Интересно же.

– А Озёричи, ты сказала, там что?

– Оюшки! А Озёричи… Ну, леса там глухие, болота немеряные, озёра бездонные, а люди, – она даже поёжилась, – набродные.

– Набродные? – удивился Андрей. – Это как?

– Ну, набрели со всех столон. И не индеи, а совсем наособицу. Всякое про них рассказывают. И к себе никого не пускают, а сами-то… Ну… ну, не знаю я…

– И не надо, – отмахнулся Андрей. – Давай про Печеру.

– У нас хорошо-о-о, – глубоко вздохнула Олёна. – Набродных нет, все тутошние, от веку. Индеев тоже, почитай, нету. Они на Равнине своей…

– Поползли они оттуда, как тараканы, – вдруг сказал сверху Муртазов.

А Фомич откликнулся:

– Таракан – он таракан и есть, хоть чёрный, хоть рыжий.

– Чёрные из Империи, рыжие с Равнины, – Муртазов зевнул, – поползли в Россию, будто им тут мёдом намазано.

Он ещё раз зевнул и сел на полке, повозился и легко спрыгнул вниз. Чуть сощурив глаза, Андрей следил, как он обувается, надевает и застёгивает, звеня наградами, мундир.

– До Роменок пять минут осталось, – заглянула к ним в отсек проводница.

– Спасибо, мамаша. Держи, – он протянул ей трёхрублёвку. – За постель, за чай и внукам на конфеты.

Проводница, почему-то нахмурившись на слова о внуках, кивнула, пряча деньги и вышла.

– Ну, – Муртазов надел шинель, фуражку и взял свой чемодан. – Всем счастливо.

Поезд остановился у дощатого перрона с небольшим в узорчатой резьбе домиком вокзала, постоял с минуту и снова тронулся. Фомич, кряхтя, повернулся на другой бок и захрапел.

– Ондрюша, – позвала Олёна, – ты чего?

– Ничего, – Андрей заставил себя улыбнуться максимально беззаботно.

– Ты… ты расскажи мне про Олобаму. А там как живут?

– Живут, хлеб жуют, – засмеялся Андрей. – Когда он есть, конечно. А так… я на мужской подёнке крутился, ну, дрова поколоть, забор поставить, замок починить. А летом мы с братом бычков нанялись пасти. К лендлорду.

– А этот… – у неё получилось: – ленлор. Это кто?

Андрей попытался объяснить, и наконец Олёна кивнула:

– Навроде помещика, значит.

– Да, наверное, – пожал плечами Андрей.

– Не обманул он вас? При расчёте-то?

– Нет, – мотнул головой Андрей.

Либо спать, либо есть, либо вот так трепаться. А чего ещё в дороге делать? Конечно, о выпасе да перегоне ей неинтересно, а про Бифпит можно. Но рассказывал он, уже помня, что Фомич спит-храпит, а всё слышит. Так что, прежде чем слово выпустить, подумай, как его понять могут.

Слушала Олёна хорошо, и ахала, и смеялась, где надо. Так и проболтали до сумерек.

– Фомич, – позвала Олёна, – ужинать будешь?

– А чего ж нет? – зевнул Фомич, слезая с полки.

По вагону опять звенела посуда и хрустела разворачиваемая бумага. Андрей сгрёб кружки и пошёл за чаем. Олёна стала готовить ужин.

Никто к ним ни на одной из остановок не подсел, и за столом получилось, ну, почти по-семейному.

Когда они вышли из Комитета, дед размашисто перекрестился.

– Слава тебе, Господи, Вседержатель и Заступник. Пошли, Тёма.

– Пошли, – кивнул Артём.

Они шли молча, не столько опасаясь говорить о деньгах на улице – мало ли кто подслушает, сколько ещё не веря в случившееся, остерегаясь даже мысленно назвать полученную сумму. На каждого и на семью. Безвозвратно и неподотчётно. Ну, последнее – это только на словах. Ясно же намекнули, почти впрямую сказали, что если по пустякам начнут бросаться деньгами, то… ну, всё ясно-понятно. А всё равно. С ума сойти! Им же за всю жизнь столько не заработать. Это ж… Артём даже не мог придумать, на что потратить такие деньжищи. Хотя… они же уже толковали не раз и не два. О корове, что корова нужна, а к корове нужен хороший хлев ставить, и что в доме тесно, нужна пристройка. А может… может, целый дом? Новый хороший дом?

Артём покосился на деда и промолчал. Не для улицы разговор. Дома сядут спокойно и обсудят. Но… но, значит, они, в самом деле, останутся здесь. Навсегда. С такими деньгами им бежать уже незачем. Они будут жить, как люди, не хуже, а, может, и лучше многих.

Когда они перешли пути, к ним подбежали Санька и Лилька. Встречали. Артём издали улыбнулся им, показывая, что всё в порядке, но его то ли не поняли, то ли терпёжка у мелюзги закончилась.

– Деда, Тёма, как?

– Деда-а, ну, что?

– Ну, чего сказали, Тёма?

– Дали чего?

– Дали, – кивнул Артём и подмигнул деду. – И догнали, и добавили.

Дед усмехнулся в бороду.

Так вчетвером они и дошли до дома, где во дворе к ним бросился зарёванный, что его не взяли, Ларька. Бабка встретила их даже не в сенях, на крыльце. И, только глянув, сразу погнала Ларьку и Саньку мыться, заворчала, что Тёмка, небось, так не жравши и бегает с утра, захлопотала с обедом.

Деньги дед нёс за пазухой, и в толкотне в сенях и у рукомойника Артём незаметно забрал у деда пачку и шепнул:

– Я спрячу.

Дед ни возразить, ни отобрать деньги не успел. С такой решительной ловкостью действовал Артём. А, может, просто поверил ему. Потому что задержал на кухне малышню и бабку. Специально тайника Артём не делал, но пару мест – на всякий случай – ещё раньше приглядел. И, спрятав деньги, он вышел в кухню, как ни в чём не бывало.

Перекрестились и сели обедать. Бабка поставила на стол чугунок с щами и разлила по мискам. Ели теперь каждый из своей. Как в городе. Ели молча, серьёзно. И только когда в мисках показалось дно, дед наконец сказал:

– Обошлось всё.

– Ну, и слава богу, – бабка поставила на стол чугунок с кашей.

Понимая, что при малышне дед ни о чём серьёзном говорить не будет, она ни о чём таком и не спрашивала.

После каши был кисель. И бабка, закрутившись с чашками и чугунками, не доглядела, что Лилька вместо мытья посуды улепетнула на улицу вместе с Санькой, а Ларька увязался за ними. Бабка быстро свалила всё в лоханку у печи, вытерла стол тряпкой и села, выжидающе глядя на деда.

– Значит, так, – дед разгладил бороду. – Оформили нам всё. И денег дали. Безвозвратная ссуда на обустройство. На всё теперь хватит, – и внушительно назвал общую сумму.

И остановился, давая бабке прочувствовать. Бабка охнула и перекрестилась.

– Господи, как же это?!..

– А вот так, – дед веско припечатал ладонью по столу. – Голоси поменьше.

– Ну да, а как же, – закивала бабка. – А чего ж делать будем?

– Дом, – внезапно сказал Артём.

– Дело, – кивнул дед. – Но без спешки.

– Корову надо, – сказала бабка.

– Дом важнее, – не уступил Артём.

Говорили не спеша, не споря, а обсуждая. Деньги есть, на всё хватит, но надо решить, что за чем, а то к хомуту лошадь покупать – накладно выйдет. А сейчас купить двух поросят на откорм, и одного пока хватит, да нет, семья же, надо двух, хлевушок для них соорудить немудрено, и цыплят. Ну и…